Священномученик Аркадий (Остальский) / Мы не должны бояться никаких страданий (23)

Для большей убедительности в том, что человек не состоит из одного только тела, но что в нём есть и дух, который живёт и по смерти тела, приведу несколько достоверных фактов явления умерших. Все нижеприведённые факты я беру из серьёзных произведений. Имена очевидцев и обстановка, в которой они имели место, говорят за их достоверность. На всём протяжении человеческой истории, у всех народов, рассказы о явлениях умерших занимают немалое место. В последнее же время ими заинтересовались различные учёные, которые и стали изучать их. Так, в Лондоне существует «Психическое общество», которое занимается изучением различных явлений из потустороннего таинственного мира. Это общество перед войной обратилось через газеты с предложением сообщить ему случаи явления умерших. В ответ на это получилось более ста тысяч сообщений. Из них профессор Герней и Мейерсон выбрали самые достоверные, которые и составляют содержание сочинения «Фантасмы живых». Как мир учёных относится к вопросу о загробном существовании души человека видно из следующего. В 1901 году некий Роберт Томсон обратился к учёным и мыслителям Европы и Америки с анкетой о бессмертии души и загробной жизни. Ответы учёных составляют сочинение под заглавием «Доказательства в пользу загробной жизни. Собрание мнений о будущей жизни некоторых выдающихся учёных и мыслителей». Из всех учёных, как естественников, так и психологов, приславших Томсону ответы, только два оказались неверующими; все же остальные признают существование у человека души, её бессмертие и загробную жизнь. Из многочисленных случаев явления умерших, имеющихся у меня под рукой, я приведу следующие. Когда шведская королева Ульрика скончалась в своём дворцовом замке в окрестностях Стокгольма, то тело её, по обычаю, было выставлено в открытом гробу на парадном катафалке в траурной комнате. Отряд королевской лейб-гвардии, занимая почётный караул, находился в полном составе в соседнем покое. Около полудня к крыльцу замка подъехала карета статс-дамы королевы и её искреннего друга – графини Штейнбок, приехавшей из Стокгольма отдать последний долг своей высокой покровительнице. Командовавший почётным караулом капитан вышел к ней навстречу, помог ей выйти из кареты и ввёл её в траурную комнату, дверь которой графиня затворила за собой, показав тем, что желает остаться одна со своей скорбью; такое её очень понятное желание, офицеры, составляющие почётную стражу у гроба, поспешили исполнить и удалились все из траурной комнаты, в которой водворилась глубочайшая тишина. Прошло немало времени, а графиня не показывалась; тогда один из офицеров, опасаясь, что со статс-дамой сделалось дурно, решился отворить дверь и вдруг с ужасом отскочил назад. Все находившиеся тут офицеры подбежали к отворённой двери и ясно увидели, как покойная королева, стоя во весь рост в гробу, крепко и нежно обнимала графиню Штейнбок. Явление им представилось как бы в колебательном состоянии и вскоре потом превратилось в густой дым или туман; когда же он постепенно рассеялся, то все увидели тело королевы покойно лежащим в своём парадном гробу в прежнем положении, а графиня Штейнбок куда-то исчезла. Тщетно искали её по всем соседним комнатам, потом сбежали вниз посмотреть карету, но и кареты с лошадьми, кучером и лакеем, нигде отыскать не могли. Тогда немедленно был послан в Стокгольм курьер с донесением о таком чрезвычайном происшествии, и там выяснилось, что графиня Штейнбок не выезжала из столицы, а умерла в ту самую минуту, когда её видели в объятиях королевы. О событии этом был составлен обстоятельный протокол и подписан всеми присутствовавшими при нём лицами. При протоколе находится ещё особое показание командовавшего почётным караулом относительно важной тайны, вверенной ему покойной статс-дамой при самом ещё входе её в траурную комнату. Протокол хранится в Стокгольмском государственном архиве. А вот случай из жизни писателя и эмигранта Кельснева, рассказанный им самим. «Это было давно, когда я ещё учился в коммерческом училище. Я жил в квартире недалеко от училища, а отец мой с семейством жил на Васильевском острове. Он служил чиновником в таможне и занимал казённую квартиру около биржи. Занятый службой, он посещал меня редко. Однажды ночью, когда я ещё не ложился спать и читал какую-то книгу, бывши один в комнате, вижу: моя дверь отворилась и в комнату входит мой отец, бледный такой, печальный. Я нисколько не удивился его приходу, объясняя оный естественною отцовскою заботливостью обо мне. Он прямо подошёл ко мне и говорит: «Вася, я пришёл тебя благословить... живи хорошенько и не забывай Бога». Сказав это, он благословил меня как следует, и скрылся, т.е. вышел в ту же дверь. Это посещение не произвело на меня никакого впечатления, как вещь обыкновенная, – отец часто приходил ко мне и также скоро уходил. Но каково же было моё удивление, когда немного спустя после ухода моего отца, ко мне постучали в дверь (т.к. я заперся, чтобы ложиться спать). Отворив дверь, я увидел кучера, приехавшего за мной. Он мне сказал, что отец мой только что скончался. И, действительно, как оказалось, он умер не более часа тому назад и именно почти в то самое время, когда я видел его у себя в квартире. Тут для меня стало всё ясно: благословлял меня отец уже умерший». Интересный случай сообщён самим сэром Эдмондом Горбин, главным судьёй высшего консульского суда в Китае и Японии, который сам о себе говорит, как «о человеке закона, как по образованию, так и по семейным традициям, не способном давать волю своему воображению и не верящем в чудесное». Он рассказывает, что, живя в Шанхае, имел обыкновение принимать у себя по вечерам газетных репортёров, приходящих к нему для получения судебных приговоров, которые на другой день должны были появиться на страницах газет. Репортёры довольно аккуратно посещали его с упомянутой целью, в особенности господин X., бывший издателем одной вечерней газеты. «Это был странный, молчаливый человек, очень мало говорящий о себе, и, очевидно, испытавший много горя в своей жизни. Я с ним не был знаком иначе, как с газетным репортёром, и других отношений с ним не имел. В тот день, когда имел место необъяснимый случай, о котором я хочу рассказать, в 1875 или 1876 году, я ушёл в свой кабинет час или два спустя после обеда и занялся перепиской судебного решения. В половине двенадцатого ночи я окончил свою работу, позвонил камердинеру и передал ему пакет с переписанными приговорами для передачи репортёру, если бы он за ними пришёл. Не было ещё полуночи, когда я разделся и лёг в постель. Нужно заметить, что я сплю очень чутко, в противоположность жене моей, которая, напротив, спит очень крепко, так что бывает трудно разбудить её в первый период сна. Французская постель помещалась как раз напротив камина, на котором стояли часы. Газ вполне не потушался, но только уменьшался, так что во всякое время ночи, не вставая с постели, я имел возможность свободно различить время, когда просыпался и закуривал, по своему обыкновению, сигаретку. Я уже успел заснуть, когда внезапно был разбужен стуком в дверь своего кабинета. Полагая, что стук произведён камердинером, который пришёл посмотреть, всё ли в порядке, и уменьшен ли газ, я повернулся на другой бок, с намерением снова заснуть. Но тут раздался снова стук, но уже в дверях моей спальни. Всё ещё полагая, что это камердинер, имеющий надобность передать что-нибудь мне, – я сказал: «Войдите». Дверь отворилась, и, к моему изумлению, вошёл господин X., репортёр. Я приподнялся с постели и сказал: «Вы, вероятно, ошиблись дверью, решения переданы камердинеру, ступайте и получите их от него». Но вместо того, чтобы выйти, он приблизился ко мне и стал в ногах постели. «Господин X., – сказал я, – вы злоупотребляете моей любезностью». Он был смертельно бледен; одет, как обыкновенно и, очевидно, не был пьян. «Я знаю, – сказал он, – что моя настойчивость не извинительна, но, не найдя вас в кабинете, я решился идти сюда». Я начал терять терпение, но что-то было в наружности этого человека, что меня останавливало вскочить с постели и вытолкать его в дверь. Я отвечал спокойно: «Всё это может быть так, но в настоящую минуту прошу вас выйти». Но вместо этого, он опёрся рукой о постель и тихо, как бы страдая, опустился на постель в ногах у меня. Я взглянул на часы, было двадцать минут второго. Я опять повторил: «Камердинер получил решения в одиннадцать часов, спуститесь к нему и возьмите их». Он отвечал: «Простите меня, пожалуйста, но если бы вы знали все обстоятельства, вы бы не отказали мне в моей просьбе. Время не ждёт. Дайте мне сокращённое решение, и я запишу его в своей книжке», и с этими словами он вынимает из кармана свою репортёрскую книжку. Я отвечал: «Теперь не время, спуститесь с лестницы, отыщите камердинера, и не расстраивайте меня, вы разбудите мою жену, иначе я принуждён буду силою выпроводить вас отсюда». Он сделал движение рукой. Я опять спросил: «Кто вас впустил?» «Никто», -ответил он. «Проклятие! – вскричал я. – Что нужно вам от меня? Пьяны вы, что ли?» Он отвечал спокойно: «Нет, я никогда больше пьяным не буду. Но прошу вас, сэр, дать мне ваши решения, так как времени остаётся немного». «Вы, кажется, очень мало беспокоитесь о моём времени, и это в последний раз, что я позволю репортёру переступать порог моего дома». Он отвечал отрывисто: «Это в последний раз, что я вижу вас здесь или в другом месте». Опасаясь, чтобы эта сцена не разбудила мою жену и не испугала её, я в самых сокращённых выражениях продиктовал ему свои решения, которые он, казалось, стенографировал. Это продолжалось от двух до трёх минут. Когда я кончил, он поднялся, поблагодарил меня, просил извинить за беспокойство, открыл дверь и вышел; я заглянул на часы: было ровно половина второго. В это время проснулась леди Горбин и, полагая, что она слышала наш разговор, я передал ей, что случилось. На другой день, одеваясь, я опять пересказал ей ночное происшествие. Я прибыл в суд за несколько минут до десяти часов. Пристав вошёл в мою комнату, подал мне мою судейскую одежду и сказал: «Сэр, случилось печальное происшествие сегодня ночью. Бедный господин X. был найден мёртвым в своей комнате». «Боже мой, возможно ли это, – воскликнул я, – отчего и в какое время он умер?» «Кажется, что он поднялся в свою комнату по обыкновению в 10 часов, чтобы работать для своей газеты. Около полуночи жена заходила к нему спросить, скоро ли он закончит и пойдёт спать, но он отвечал: «Мне остаётся только приготовить отчёт о судебных решениях, и я закончу». Однако, в час с четвертью жена вторично зашла к нему и опять увидели его пишущим, а потому не пожелала ему мешать. Через четверть часа она снова постучалась к нему и позвала через дверь. Не слыша ответа и полагая, что он задремал, сидя за работой, она приблизилась к нему, чтобы разбудить и, о ужас, – нашла его мёртвым. Его записная книжка, которую я принёс с собой, лежала на земле. Жена послала за доктором, который пришёл немного после двух часов и объявил, что смерть последовала около часа тому назад». Я заглянул в записную книжку. В ней после обычного предисловия: «В высшем консульском суде главным судьёй Г. постановлены решения по следующим делам», – видны были стенографические письмена, которых я разобрать не мог. Из двух расследований, произведённых одно у репортёра, другое у судьи, оказалось, что репортёр не выходил в эту ночь совсем из дому, и если бы даже и задумал выйти – не мог попасть к судье, так как все двери, по обыкновению, были заперты». «И теперь, как и тогда, – продолжает сэр Эдмонд Горбин, – я утверждаю, что я не спал и был в полном сознании». Все эти явления свидетельствуют о том, что люди, умершие телом, не уничтожаются, а продолжают существовать и, иногда, в удостоверение своего внетелесного существования или для иных каких-либо целей, являются своим близким или знакомым на земле. Итак, весь мир психических переживаний человека, его мысли, воля и желания, его отличные от материальных способности, а также загадочные явления: чтение чужих мыслей, предвидение будущего, гипнотические внушения, и, наконец, явления умерших – всё это доказывает, что человеку, кроме физического, материального начала присуще и начало духовное, которое одинаково может существовать и в теле, и вне тела. А раз есть в мире некая духовная сущность, которая по своим свойствам крайне противоположна материи, то и начало и первопричину её должно искать не в материи, а в духе. Другими словами, если есть в человеке разумно-свободный дух, мыслящий, волящий и себя сознающий, то должен быть и в мире самобытный, абсолютно-свободный, всемогущий Дух – Бог. Как всякая мысль, а гениальная в особенности, не есть следствие физиологических отправлений, так и разумно-духовное существо – человек – не есть создание природы-материи. Из материи могло произойти только материальное, а колыбелью и источником духовного может быть только дух. Вот почему наблюдение за духовной жизнью человека приводит нас к обязательному признанию духовного Первоначала – Бога. Раз существует дух человека, то существует и Дух – Бог. Эта убеждённость в бытии Бога врождённа духу человека? и в то время, когда он освобождается от уз тела, всем своим существом он чувствует Бога. Пока же человек молод, физически здоров, пока дух его порабощён плотью, до тех пор он или мало занимается вопросами, связанными с бытием Бога и существованием духовного мира, или совершенно отрицает таковые; чуть только начинает уменьшаться власть тела над духом – и мир духовный делается реальностью; человек переходит в область других мыслей, чувствований, а иногда и видений. И тогда для него Бог – не идея, не басня и выдумка, а живое, личное Существо. Итак, возлюбленный слушатель, мы привели тебе все данные, чтобы ты не только веровал, но и умом своим убедился, что ты духовен и бессмертен, что настоящая твоя жизнь в теле есть только одно краткое мгновение в твоём бытии, что после этой земной жизни ты перейдёшь в вечность, непрерывную, нескончаемую, безграничную вечность... Готовься же к ней. Помни, что не здесь твоё отечество; здесь ты временно, здесь ты путник, идущий к себе на родину. Да, в самом деле, мог ли бы Всемилостивый Творец наше существование ограничить этой земной жизнью, которая столь несовершенна от зла людского и различных стихийных бедствий. Разве не по справедливости её называют юдолью плача и страданий, разве есть на земле счастливцы... Всюду мы видим скорби, страдания, горе и бедствия. Все стремятся к счастью, мечтают о нём, но им не обладают. И над землёй несётся великий стон от бед, скорбей и великий плач по счастью. Неужели же его, к которому стремятся все, – этого, всеми желаемого счастья, нигде не существует... Тогда откуда такая тоска по нему, и почему всё человечество и во все времена к нему стремится?.. Нет, есть оно, но только не в этом мире... Есть оно в загробной жизни, на «новом небе и новой земле», жителями которых должны стремиться быть и мы. Там, в сиянии любви и святости Творца и Бога, у Престола Его могущества, в сонме ангелов и святых, дух человеческий найдёт своё счастье, покой и блаженство. Там преображённое и бессмертное тело человеческое не будет знать болезней, лишений и страданий. Там неземные радости и блага уготованы избранникам и тружениками Божиим. Там не сады с золотыми и драгоценными плодами, а неизреченные духовные наслаждения будут питать человека; не реки, дающие молоко и мёд, а источники благодатных дарований орошают святых неБожителей; не удовольствия скоропроходящие, а вечное и неизменное блаженство веселит человека. Там те блага, которых на этом свете не видал глаз человека, не слышало ухо его и не приходило на мысль его. Вот потому, что есть эти блаженные обители, и стремится всё человечество к счастью, страдает от того, что не находит его и не может удовлетвориться этой земной жизнью. Итак, помни, человек, что ты только путник в этой жизни. Путь тяжёлый и трудный ведёт тебя к твоему отечеству, в котором добрых и верных путников встречает Сам Владыка дому – Господь – со словами: «Приидите ко Мне вси труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вы» (Мф. 11:28)660. Нравственное доказательство бытия Божия «Наилучшими доказательствами, – говорит Паскаль, – являются те, которые получаются из опытов на самом себе». В первой своей беседе мы находили доказательства бытия Божия в небесах, которые, по словам пророка Давида, «поведают славу Божию», во второй – мы спустились на землю и здесь, как в великом, так и в малом, увидели следы Творца и Промыслителя; в последней же беседе, разбирая жизнь человека, мы убедились, что в нём есть дух, и этим путём также пришли к признанию бытия Абсолютного, Всемогущего Духа – Бога, Первопричины и Источника всего духовного, существующего в мире. Сегодня же обратим ещё внимание на самих себя и из нашей внутренней жизни остановимся на одном весьма важном и всеобщем явлении, которое служит неопровержимым для человека внутренним доказательством бытия Божия. Существует восточная сказка, в которой рассказывается, что однажды к одному жестокому правителю пришёл подвижник с целью усовестить его и сделать милостивым к своим подчинённым. Так как все речи пустынника ни к чему не привели, то он, уходя, подарил правителю чудесное зеркало. Особенность этого зеркала состояла в том, что оно показывало внутреннее безобразие того, кто смотрелся в него. Когда правитель посмотрел в зеркало и увидел все свои страсти, всё своё духовное безобразие, то он в злости бросил зеркало об пол и разбил его вдребезги. Но через несколько минут разбитое зеркало целым предстало пред глазами правителя; он отдал его слуге, но наутро оно опять оказалось возле правителя и притом прямо перед его глазами. Много раз он дарил его разным людям, но оно возвращалось к своему хозяину. Наконец, правитель приказал бросить его на дно моря, но на следующий день оно опять появилось пред его глазами. Так до самой смерти своей жестокий тиран не мог избавиться от чудесного зеркала, показывавшего ему его внутреннее безобразие. Это зеркало есть образ совести человеческой, от которой человек никак не может отделаться. Он употребляет всякие средства – то он усыпляет её вином и заглушает весельем, то он успокаивает её различными уговорами, то бежит от неё; но она, как заколдованное зеркало, всюду находит его и терзает. Совесть – это есть свойство духа человеческого, требующего от него, чтобы он жил по тому нравственному закону, который он имеет. Во всём человечестве существовал и существует нравственный закон. Сущность этого закона заключается в том, что человечество стремится к добру и борется со злом. Конечно, в зависимости от близости и удалённости человечества от Бога находится и уровень требований этого закона. В те времена, когда человечество находится в тесном единении с Богом, когда страсти не туманят его разума, в эти времена его нравственный закон правильно определяет, что добро и зло. Тогда оно отличается особой чистотой и святостью. Наоборот, когда чувствование Бога притупляется, когда люди уходят от Бога, предаются греховной жизни, руководятся не волей Божией, а своими похотями и страстями, тогда требования нравственного закона попираются, да и сам закон не может правильно указать, что добродетель и что порок. Так, у христиан первого века нашей эры или у св. подвижников, которые жили в Боге, чувствовали Его, слышали Его голос, и нравственный закон был кристально чист и весьма требователен. Он правильно определял добро и верно различал его от зла. Он возводил человека до такой чистоты и высоты, что тот тяготился и мучился даже худых мыслей и желаний, а дел худых никогда не имел. Наоборот, во времена религиозного упадка, целые классы и народы до того заблуждались в определении добра и зла, что часто очевидные для других пороки: убийство, обман, месть и т.п. возводили в добродетели. Но на какой ступени умственного и нравственного уровня ни стояли бы люди, над ними всегда слышится голос совести. Совесть – это нечто врождённое духу человеческому свыше, это голос нашего Творца, Который всегда и всему человечеству твердит одно: «Стремись к добру и борись со злом». Повторяю, человек может ошибаться в определении добра и зла – здесь он властен, но заставить молчать совесть или переменить её требования он не может. Не имеет он власти над нею, чтобы заставить её сказать: «Стремись ко злу и борись с добром». Этого ни один человек со своей совестью сделать не мог. В своём стремлении к добру или, вернее сказать, в требовании от человека, чтобы он направил свою жизнь согласно требованиям нравственного долга, она неумолима. Недаром Священное Писание говорит, что ничего сильнее совести нет. Её могучий, властный голос раздаётся всюду с одинаковой силой, и в хоромах богача, и в лачуге бедняка. И царь, и раб, и образованный, и неграмотный от совести не убегут. Нельзя придумать слов и оправданий пред лицом совести. Нельзя и никуда от неё убежать. От людских очей, от самого сурового человеческого суда можно укрыться, но от совести не убежим и не скроемся. Даже молитвы и подвиги не всегда могут удовлетворить её. Она подчас не удовлетворяется никакими жертвами. Однажды в обитель аввы Зосимы пришёл известный разбойник с покаянием, прося принять его. Долгое время авва не соглашался впустить его в стены обители. Но через несколько дней, видя его искреннее покаяние и слыша неустанные просьбы, приказал привести его к себе. Здесь, пред собранием всех иноков, разбойник принёс чистосердечное покаяние и исповедание всех своих грехов и преступлений. Разрешив его от грехов, авва постриг его в монашество и отослал в далёкий скит аввы Досифея. Проходит девять лет. Новопостриженный инок изучил псалмы и неизменно исполнял все скитские послушания. После столь продолжительного времени инок возвращается к преподобному Зосиме, прося его взять от него обратно иноческие одежды и возвратить ему мирские. Зосима в недоумении спрашивает его: «Чадо, что заставляет тебя отречься от иноческого жития? Неужели грех настолько возобладал над тобою, что сделал для тебя ненавистным ангельское житие?» Но бывший разбойник поведал старцу следующее: «Вот уже девять лет, как я живу в скиту в посте, воздержании, повиновении, молчании и страхе Божием, моля милосердие Божие о прощении тяжких грехов моих; но не нашёл себе мира и отрады. Пред моими глазами всё время стоит дитя, убитое мною. Его кроткие, полные невыразимого страдания, глаза проникают глубоко в мою душу, и я всё время слышу голос: «За что ты убил меня?» Я это вижу и во сне и наяву, когда стою в церкви на молитве, и когда к Божественным Тайнам приступаю, когда вместе с братией в трапезе пищу принимаю... всюду предо мною моя невинная жертва... всюду то же скорбящее лицо дитяти... всюду тот же мучительный голос: «За что ты убил меня?» И я вижу, что не получить мне здесь покоя. Совесть меня не прощает. И вот я решил идти туда, где я разбойничал; идти в то село, где жил тот ребёнок, который не даёт мне теперь покоя; идти, чтобы претерпеть заслуженную кару за мои преступления». Преподобный Зосима не отговаривал инока от его решения, и тот отправился в селение, где вскоре был казнён661. Как же велика над человеком власть совести, когда даже подвиги иноческой жизни не могут её удовлетворить и заглушить её голоса. Иногда человеку удаётся некоторое время бороться с совестью; но тогда ещё сильнее его муки, когда она поборет его. Как река, которую сдерживают плотиной, когда прорвёт её, то, гремя и бушуя, мчится по своему пути, – так и совесть, сдерживаемая усилиями воли человека, когда вырвется, становится неумолимой и беспощадной, так что в состоянии довести преступника до сумасшествия и даже смерти. Когда Феодорик, царь Остготов, овладел Италией, он, по клевете и неосновательному подозрению, вопреки убеждениям совести, папу Иоанна уморил в темнице, знаменитого сенатора Боэция замучил в страшных пытках, а тестю его, Симмаху, отсёк голову. Хотя он давно старался привыкнуть к убийствам и крови, но всё же не мог он на этот раз не чувствовать угрызений совести в пролитии неповинной крови. Однако же, он хотел заглушить голос совести и никому не признавался в том, что она лишала его покоя. Между тем суд Божий судом совести сделал своё дело. Феодорик от душевного смущения и внутренней борьбы впал в мрачное и томительное расположение духа. Ему покоя не дают замученные им невинные жертвы. Он нервничает, мучается, лишился сна и аппетита, ходит угрюмым и задумчивым, но никому не хочет сказать причины своего недуга. Никакие врачебные средства ему не помогают. Но время идёт и обнаруживает все тайны. Обнаружилась и тайна душевных страданий Феодорика. Однажды, это было во время обеда, Феодорик видит голову... чью-то страшную голову. Слуги говорят ему, что это голова рыбы, но он не верит им... Нет... это его, Симмаха, голова. .. Вот она прикусила зубами нижнюю губу, как это делал Симмах. «Да, это Симмах, живой... страшный, которого я убил, – безумно кричит Феодорик, – уберите эту голову... Глядите, какая она ужасная, как страшно на меня смотрит. Уберите...», и он с трепетом смотрит на голову, которая представляется ему живой, с угрозой глядящей на него... Голову убрали, а царь в ужасе убежал к себе, упал на постель, дрожа, как в лихорадке, стал плакать, каяться, а к вечеру и умер... Так совесть властвует над людьми, и мы не можем освободиться от неё. Правду говорит Пушкин в «Борисе Годунове», что... Если в ней единое пятно Единое случайно завелося, Тогда беда: как язвой моровой Душа сгорит, нальётся сердце ядом, Как молотом стучит в ушах упрёком И всё тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах... И рад бежать, да некуда... ужасно... Да, жалок тот, в ком совесть нечиста. Оглянитесь вокруг себя, и вы увидите всюду эти несчастные жертвы неумолимой совести. Вот перед вами торговец, имеющий своё собственное небольшое дело. Всё у него, видимо, идёт хорошо: торговля небольшая, но верная, пользуется кредитом и доверием, да и в семье неплохо: добрая жена и послушные дети. Но почему он всё хмур и невесел, почему ходит с сумрачным лицом, почему никакие радости не радуют его и никакое веселье не веселит... «На совести моей лежит грех», – говорят его пугливо бегающие глаза. «Совесть мучает», – написано на лице его. «Тяжело», – как бы говорит сама собой опустившаяся голова. Да, ничто не может радовать и веселить его, потому что совесть тревожит его воспоминанием о давно содеянном преступлении... А вот перед нами отдельный кабинет одного ресторана. В кругу друзей и приятелей сидит он, власть и деньги имущий... «Лейте, полнее наливайте... Будем пить... и пить... Пить, чтобы всё забыть», – кричит он... Усталый от службы и работы, он не поехал домой к себе отдохнуть, а сюда, в этот омут угара, содом, место потери памяти, всяких чувств, место, где человек превращается в животное, ничего не помнящее и не соображающее... И окружённый мелкими, гадкими людишками, презирая их и себя, он целые ночи проводит в пьяном угаре. Стыдно самого себя, но тянет сюда, ибо только тут он находит покой и забвение... А там... дома... когда он остаётся сам с собой... страшно вспомнить... там они, эти страшные тени... призраки... жертвы его жестокости... там они предстают пред ним то с мольбой о пощаде, то с укорами и проклятиями... Руки простирают... плачут... рыдают... И он бежит от них... бежит от этих призраков, которые вызывает его недремлющая совесть... Бежит сюда, чтобы цыганскими песнями, пьяным визгом и криками заглушить стоны и вопли этих призраков ... Но вскоре и это не избавит его от мук совести – и она или лишит его рассудка, или сведёт его в могилу... «О, жалок тот, в ком совесть нечиста». Откуда же совесть, если она так могуча над человеком, и Кто её создатель?.. Ясно одно, – что человек не может её создать, ибо она сильнее его и не подвластна ему. Не он повелевает ею, а она приказывает человеку. Не она боится его, а он трепещет её, извивается в её руках, бежит, спасается от цепей её. Очевидно, она есть создание. Чьё-то иное. Кто-то сильнее человека создал её и поставил её над человеком. Очевидно, что она есть не голос человека, не закон его самого, а голос его Творца и Судии. Её всеведение, могущество и власть надо мной мне говорит, что она есть око Всевидящего моего Бога, она есть голос Его, закон, страж, поставленный Им. Раз данная моему духу, она зорко следит за мной на всех путях моей жизни, награждая миром и покоем, когда я исполняю требования нравственного закона и, мучая и преследуя, когда я нарушаю их. Следовательно, одно лишь наличие в моём духе совести с её обязательностью является для меня внутренним неопровержимым доказательством существования в мире Бога, Творца и Законодателя. Но, кроме того, что совесть есть страж нравственного закона и недремлющее око Божие, она часто бывает у людей главным и самым неотразимым свидетельством самого бытия Божия. Недаром люди иногда спрашивают у других: «скажи по совести – есть ли Бог?» Вот этот-то самый голос совести иногда так сильно и убедительно свидетельствует человеку о бытии Божием, что перед ним умолкают всякие злоухищрения, колебания и отрицания. Иной человек, даже во время своей безбожной беседы или весёлой пирушки, вдруг в глубине своей души «почувствует», что Бог есть, что Он всё видит и слышит. Это чувствование Бога, иногда весьма неожиданное, доводило человека до того, что он в одну минуту решался перевернуть всю свою жизнь и направить её «по-Божьему». Так, среди пира товарищей, веселья и пьянства разбойник Варрава «чувствует», что есть Бог, тихо уходит от товарищей, оставляет разбой и остальную жизнь проводит в отдалённой обители, подвигами покаяния заглаживая свои преступления. Так и Мария, молодая и развращённая девица, не думавшая серьёзно о Боге и спасении души, случайно попавши в храм Воскресения «почувствовала», что есть Бог. Тут же она даёт обещание исправиться, оставляет прежнюю свою греховную жизнь, уходит в Заиорданскую пустыню и многими подвигами, слезами и молитвами удостаивается прощения Божия и становится великой Марией Египетской. Эти и им подобные обращения суть дела совести человеческой, которая служит могучим для человека доказательством существования Бога. Конечно, когда человек ведёт жизнь греховную, служит страстям и порокам, тогда изредка он слышит этот голос или, вернее сказать, старается его не слушать. Но у нравственного человека этот голос обращается в неумолкаемую песнь Творцу и Промыслителю – Богу. Итак, благочестивый слушатель, ты хочешь иметь ещё доказательства бытия Божия, – за ними не нужно идти далеко. Они внутри тебя, в твоём духе, в твоей совести. В минуты душевного покоя, в тиши ночной, когда всё вокруг тебя, притаившись, спит, когда и в тебе спят все твои пороки и страсти, спроси у своей совести: «есть ли Бог?» – и ты услышишь от неё ясный и правдивый ответ: «Бог есть». Во дни внутренних терзаний, когда греховные воспоминания мучают тебя, когда содеянное тобою грозными призраками встаёт перед твоими очами, опять спроси у совести: «есть ли Бог?"- и получишь тот же ответ: «Бог есть». Когда всё земное потеряет для тебя обаятельность и ценность, когда ты почувствуешь приближение смерти, когда будешь подводить итоги всему пережитому, тогда опять спроси совесть свою: «есть ли Бог?» – и опять ты услышишь от неё: «Бог есть». Чаще вопрошай об этом совесть, держи её, как чистое зеркало, и она тогда не станет мучить тебя, не будет преследовать тяжкими воспоминаниями и кошмарными образами, а будет вещать тебе о Боге, влечь к Нему и славословить Его... Чувство любви и стремление к идеалу, как доказательство бытия Божия Если в жизни, родная, есть счастье, – Это счастье в одной лишь любви. Под грозою и тьмою несчастья, Верь в мощь её, смело иди. Пусть отдать тебе много придётся; Жертв своих никогда не считай, Пока сердце в груди твоей бьётся, Отдавай, без конца отдавай... В этом мире, где царствует горе, Столько плачущих, скорбных очей... О, зажги же им светлые зори Беззаветной любовью своей... Отнеси им все ласки, прощая, Забывая в них боль своих слёз, И у врат ослепительных рая Тебя встретит с улыбкой Христос... Как дети, так и взрослые, богатые и бедные, образованные и некультурные – все одинаково тянутся к любви, ищут её, хотят любить и быть любимым. Не знаю, есть ли на свете люди, которые никогда и никого не любили бы, были этим довольны и не хотели бы своего сердца открыть для этого чувства. Думаю, что таковых нет. Любовь – это свет, который освещает мрак нашей тяжёлой, скорбной жизни; это тепло, согревающее душу людскую; это солнце, ласкающее нас. Без любви жизнь была бы немыслима; без неё люди стали бы самыми лютыми, кровожадными и страшными зверями; без неё вся жизнь наша превратилась бы в мрак, а земля – в ад; без неё не было бы ни милосердия, ни подвигов благородства, ни улыбки на лице, ни радостного блеска глаз, ни звонкого смеха дитяти, ни святых порывов юности, ни подвигов зрелого возраста, ни кротости и терпения старости. Она всё украшает, освящает, всему смысл даёт, всё облагораживает. Где любовь – там радость, мир, покой и счастье. Любовь – это сказочный волшебник, перед которым никто и ничто не устоит. Как ей легко пленить сердце дитяти и привязать его к матери, точно так же нетрудно ей покорить себе мужа и держать в плену старца. Весь мир находится в её цепях, и эти цепи кажутся нам прекраснее всех благ мира; все ищут этих цепей, любят их, радуются, когда чувствуют их на себе и горько плачут, когда они разрываются. Любовь – волшебница. Где она появляется, там появляется мир, радость и счастье. Она больного подымает с одра болезни и слабого делает выносливым; она трусливого обращает в героя и сильного держит у своих ног; она зверя укрощает и страсти уничтожает. Послушные голосу любви, люди идут не только на лишения и подвиги, но и на верную смерть; идут не с сожалением и проклятьями, а с радостью и восторгом умирают за любимого. Любовью объят весь мир. Несмотря на то, что она на каждом шагу ведёт борьбу с эгоизмом, она не утеряла своей силы и могущества. Часто самый сухой и чёрствый эгоист, сам того не сознавая, является рабом и невольником той самой любви, с которой он борется, ибо и он кого-то любит, кому-то готов отдать себя. Даже и тот человек, за жестокость которого называют человеконенавистником, и он не свободен от её уз. Посмотрите на него, когда он дома, когда тянутся к нему ручонки его ребёнка, когда залепечут детские уста: «папа, папа», – тогда в этом человеке вы не узнаете того чёрствого эгоиста, каким вы привыкли видеть его. Перед вами здесь другой человек, а именно, человек ласковый, добрый, мягкий, уступчивый, готовый на всевозможные лишения и жертвы – перед вами раб и пленник великой святой любви; он сделает всё, что прикажет она ему устами этого малютки. Это уже не эгоист, не разбойник, не палач, а человек размягчённый, облагороженный и освящённый любовью. И если бы мир в своё время встретил этого человека также доверчиво и с любовию, как это дитя, то, быть может, не стал бы он таким чёрствым эгоистом, человеконенавистником и злым... Но мне могут возразить: «Можно ли теперь, во время эгоизма, борьбы за существование, чёрствости и озверения, приписывать любви такую власть и силу; если бы она была действительно столь могуча, то мы не знали бы войн, революций, погромов и других бедствий, свидетельствующих именно о том, что любовь иссякает. Да, в массе народной, когда люди находятся под гипнозом диавола, действующего через сильных людей, в массе, которая превращается в стадо неразумных животных, проявляется чаще всего власть не любви и Бога, а ненависти, злобы, мести – власть диавола. Но когда те же люди освобождаются из-под этого гипноза, когда они перестают быть частью массы и получают утраченную было власть над собой, тогда они отдаются любви, с отвращением и сожалением вспоминают свои поступки, часто презирают себя за содеянное и мучаются собственною совестью. И в это время любовь, изгнанная было из их сердец диаволом, возвращается к ним, как царица и повелительница их. Как в физическом мире мы замечаем, что чем темнее ночь, тем ярче звёзды, так и здесь: чем хуже, злобнее отношения людские, тем более бывает требовательна любовь, когда она возвратится к человеку. Теперь и именно теперь, когда так ярко проявился человеческий эгоизм и всякого рода зло, – это же время, как нельзя лучше, использовала для себя любовь. Сколько примеров самопожертвования, милосердия и самых разнообразных подвигов явила она миру. Тому, кто видит не одни только внешние факты, а старается заглянуть в душу человека, переживаемое нами время свидетельствует, что есть ещё любовь, и немало имеет она на земле своих верных слуг. Возьмём ли воинов, идущих умирать за свою родину и не испытывающих никакой вражды к неприятелю; заглянем ли в небольшую рощу, где после боя раненый русский делает перевязку турку и поит его остатками воды, в которой сам нуждается; пойдём ли на перевязочный пункт, где бесстрашные и самоотверженные санитары из-под пуль и снарядов спасают раненых; перенесёмся ли в госпиталь, где сёстры милосердия дни и ночи проводят у тяжко больных, любовно обмывая их гнойные раны и ласково утешая страдальцев, – всюду мы увидим следы великой, святой любви; всюду она бодрящая, оживляющая, могучая, как Сам Бог, и святая, как Его отображение. Конечно, не всякая любовь одинаково и свята, и чиста, и божественна. Хотя она есть дар Божий, но по своим проявлениям бывает различна. Чем духовно выше человек, тем чище его любовь и выше её дела, и, наоборот, чем ниже в религиозно-нравственном отношении человек, тем и любовь его слабее и дела мельче. Точно также, чем выше, идеальнее предмет любви, тем благороднее и дороже жертвы, приносимые ему. Но во всякой любви мы замечаем один закон, одно требование от любящего – служить и приносить жертвы любимому существу. Это всеобщее требование любви. Как культурный человек, любя, думает об угождении любимому им существу, ограничивает свои потребности ради него, готов за него страдать, а при необходимости умереть, точно также и дикарь, отдаётся тем же велениям любви. Особенно в этом отношении показательна любовь юношеского возраста, который, впервые познав сладость её, целые ночи проводит над раздумыванием о том, какую жертву он принесёт предмету своей любви. И перед ним тогда рисуется не простое ограничение себя в чём-либо, не обычные лишения, а непременно подвиги риска, самоотвержения, а иногда и смерть за любимое существо. Конечно, пройдут года, остынет пыл первой любви, наложит жизнь свою тяжёлую руку, и человек изменится. Но не думайте, что любовь его станет по существу иной; нет, когда в дом этого человека ворвутся разбойники, то он не остановится перед тем, чтобы грудью своею защитить любимую им семью и умереть за неё. Итак, требование жертвы, граничащей со смертью тела – это всеобщее требование любви у всех людей и во все времена. Нет любви без жертвы. Даже у самых эгоистичных и чёрствых людей, если только любовь найдёт доступ к их сердцам, наступает время самоограничения, подарков и жертв... Странно бывает видеть, как иной себялюбец, скупой как Плюшкин, дрожащий над каждой копейкой, отдавшись чарам любви, открывает для неё свой туго стянутый кошелёк. Правда, его жертва невелика. Но для того, кто не привык и к такой, это всё-таки жертва. И эта жертва – дань любви. Среди же людей нормальных, чьи сердца не окаменели, любовь их на каждом шагу сопровождается и украшается жертвами. Вот перед нами друг обездоленных, угнетённых и страждущих – доктор Гааз. С раннего утра и до поздней ночи он служит страждущему человечеству. Он отдал ему все свои силы. Он целые часы просиживает у одра тяжело больного, трепетно следя за течением его болезни. Он забывает принять пищу, отказывает себе во сне; среди ночи бежит к больному... Разве это не жертвы?.. И жертвы немалые... Здесь непрестанное приношение в жертву самого себя, своей личной жизни. И всё это делает великая, святая любовь. А вот «пастырь добрый, полагающий душу свою за своих овец». Для него не существует личной жизни. Он живёт интересами своих близких по вере и духу. Он радуется их радостями и, ещё чаще, плачет с ними, переживая их скорби и неудачи. Вся жизнь его есть великая жертва «полагания души за паству свою». И таких пастырей история христианства знает немало. Золотыми буквами записала она на страницах своих имена многих чудных и дивных служителей бескорыстной христианской любви. Вот перед нами св. Епископ Павлин (память 23 января). Бедная вдова со слезами умоляет его дать денег для выкупа из плена её сына. Сострадательный святитель ничего не находит у себя: всё роздано вчера... А вдова молит и рыдает... Видя горе матери, св. отец говорит: «Вот что! Отведи меня в плен, взамен твоего сына». Не верит мать этому предложению: «Что ты, отец, или ты смеёшься надо мной?» «Нет, я не смеюсь, а решил пойти в неволю, чтобы тебе, мать, возвратить сына». И долго Епископ уговаривает вдову согласиться принять эту жертву. Заканчивается тем, что Епископ остаётся в неволе, а юноша возвращается к матери. Не менее прекрасна и величественна любовь св. подвижников. Когда они познали и почувствовали Бога, тогда в их сердцах запылало пламя великой любви к Нему. Чем дальше идёт время, тем ближе чувствуется Бог и тем могучее и сильнее их любовь к Нему. Вначале она требовала подвигов молитвы, поста и терпения, теперь же для неё мало этого. Она требует всё большего и большего. Она уже не соглашается на то, чтобы человек отдал миру часть своего сердца. «Весь предайся мне, – властно велит она, – весь служи Христу». И, побуждаемые этим голосом любви ко Господу, целые сонмы подвижников оставляют мир, невинные радости семейной жизни, родных и близких, и уходят в непроходимые леса и знойные пустыни. Живя здесь в одиночестве, среди страшных зверей, они никого не хотят видеть и слышать, кроме Господа своего... Он их тепло и свет. Он их утешитель и вдохновитель. Он их врачует и укрепляет; в Нём их счастье, покой и блаженство. Проходят годы, десятилетия, дряхлеют их тела и слабеют, а любовь всё ширится и растёт, и подвигает их на новые подвиги и жертвы. Забыть родных и близких, оставить мир и всё, что в нём, кажется им уже малым и незначительным; они ищут чего-то большего, чем бы могли выразить любовь к Спасителю. Одни из них целые годы простаивают на камне, всем своим существом предавшись молитве; другие в созерцании Божества как бы отделяются от земли и всею душою уходят в небо; иные целые дни не принимают пищи, ибо преисполняются пищей духовной, которую подаёт им их любовь ко Господу; а для других не существует ни леденящего холода севера, ни палящего зноя юга, ибо пламя молитвы согревает их во время холода, и слёзы умиления охлаждают их во время зноя. А что сказать о мучениках, которые на смерть за Господа смотрят, как на счастье, которые, выслушав свой смертный приговор, плачут от умиления и радости, что они удостаиваются принести себя в жертву за Того, Кто добровольно умер за мир... «Тебя, Женише мой, люблю и, Тебя ищущи, страдаю, и сраспинаюсь, и спогребаюсь с Тобой, и страдаю ради Тебя, чтобы царствовать с Тобою, и умираю за Тебя, чтобы и жить с Тобою. Как жертву непорочную, приими меня, с любовию принесшуюся Тебе». Вот как смотрят св. мученики на свой смертный подвиг. Это – жертва Христу. Это – дар их любви, великой и безмерной любви Христовой. Только теперь, когда их вывели на арену цирка и поставили перед раскрытой клеткой тигров, только теперь их любовь ко Господу удовлетворена. «За Тебя, мой Сладчайший Иисусе, принесшего на Голгофе великую жертву, приношусь в жертву и я». Когда пламя костра лижет лице св. мученика, когда клубы дыма силятся задушить его, тогда из уст его слышится хвала в честь Господа и гимн любви: «Благодарю Тебя, Господи, что Ты удостоил меня умереть за Тебя»... Скажите мне, что во всех этих требованиях любви действует?.. Неужели материя? Неужели она требует таких жертв? Неужели она велит нам изнурять своё тело, мучить его постом, подвергать холоду и зною, пренебрегать даже самою жизнью его?.. Неужели материя может требовать всего этого от нас?.. Неужели также и все высокие побуждения любви зависят от тех или иных комбинаций материальных атомов?.. Нет, нет и нет. Не может материя желать разрушения самой себя; не может она на каждом шагу требовать от самой себя ограничений и жертв. Тело может только заботиться о себе, хранить и беречь себя. А раз в человеке есть любовь, влекущая его на подвиги самопожертвования, и в самой смерти за любимое существо дающая ему высшее удовлетворение, значит в нём, кроме материи, есть духовное начало, которое не боится смерти тела, ибо оно бессмертно, неуничтожаемо и вечно. А если таковое начало есть, если есть бессмертный дух, то, значит, есть и Первопричина его, Великий Дух – Бог. Я вижу во всём мире лучи любви, борющиеся с людским эгоизмом, согревающие и освещающие всех, и я верю в Великое Солнце, Ему же имя Любовь – Бог... Но в деятельности сердца человеческого не только заключается одно начало любви, – в нём лежит и цель его. Мы всюду ищем идеальное существо, рвёмся к такому существу и не успокаиваемся до тех пор, пока не находим его. Прекрасно это стремление души человеческой и эту тоску выразил Лермонтов в своём стихотворении «Ангел»: По небу полуночи ангел летел И тихую песню он пел; И месяц, и звёзды, и тучи толпой Внимали той песни святой. Он пел о блаженстве безгрешных духов Под кущами райских садов. О Боге великом он пел – и хвала Его непритворна была. Он душу младую в объятиях нёс Для мира печали и слёз. И звук его песни в душе молодой Остался без слов, но живой. И долго на свете томилась она, Желанием чудным полна, И звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли. Человек вечно мечтает о правде, любви, мире и многом другом, высоком и прекрасном. Сам всего этого в своей жизни не осуществляет, но о нём мечтает. Откуда же эти мечты, эти стремления?.. Разве на земле есть правда, разве на земле было время, когда царили бы абсолютный мир и всеобщая любовь?.. Нет, этого никогда не было. И, тем не менее, человек мечтает об этом и ищет такое существо, которое в самом себе имело бы эти свойства: было бы преисполнено любви, несло бы с собою мир и разливало бы повсюду счастье. Этим объясняются искание идеала и идеальной личности. Отыщется ли какой-нибудь схимник, – посмотрите, как бегут к нему люди; появится ли юродивый, – какое множество людей заинтересовываются им. Чем безбожнее и безнравственнее время, тем сильнее стремление найти высокую, святую личность, тем больше неудовлетворённости, трагизма жизни, разочарований и самоубийств. Потерявши веру в Бога, человечество теряет веру в самого себя, во всё лучшее, светлое, и тогда жизнь превращается в пытку, в ад. Но чуть только начнёт вырисовываться это святое, великое Существо, и всё начинает оживать, ободряться, расцветать; появляются высокие порывы, подвиги, и сердца исполняются миром и счастьем. И таковым Существом, возрождающим, целящим и удовлетворяющим человечество, не могут быть люди, хотя бы и самые лучшие, светлые, чистые. Если мы найдём таких людей, то свет, исходящий от них, может удовлетворить нас только на некоторое время. Вскоре же мы заметим на них пятна, и тогда опять станем искать более совершенного, чистого, светлого, и так до бесконечности. И не найдём мы никогда такого человека, который вполне удовлетворил бы запросы нашего духа. Но если такого Существа на земле нет, а наша душа стремится к Нему, без Него не имеет покоя, не мыслит счастья, то значит Оно где-то существует, несмотря на то, что невидимо нашими телесными очами... Да, опыт христианской жизни и искания лучших людей показали нам, что такое Существо есть – это Бог, Святейший, Премудрый, Единый, Благий, Всемогущий, Всеведущий, Вечный и Всесовершенный... Чья душа познает Его и приблизится к Нему, та ощутит мир, радость и преисполнится счастья. Только один Он – Свет истинный, просвещает всякого человека, грядущего в мир, и только в Его лучах тепло и светло проходить свой скорбный, тяжёлый жизненный путь. Он один – всесовершенная Любовь – может и наши сердца преисполнить неизреченных по сладости переживаний, когда коснётся их Своею любовью. В Его всемогущей деснице и под Его покровом, как в надёжном приюте, как в тихой пристани, спасается от потопления чёлн нашей жизни, бросаемый свирепыми бурями житейского моря. Иными словами, только Господь Бог является тем идеальным Существом, к которому сознательно или бессознательно стремится человеческая душа и в Нём одном находит свой мир, покой и блаженство. Моё сердце, исходящее от Бога, в то же время и создано для Него; один только создавший его Бог и может наполнить его; в Нём только оно найдёт свой мир; Он только один удовлетворит его. Однажды, когда уже был вечер, и солнце близилось к закату, по берегу моря расхаживал высокий человек с грустным лицом и глубоко-серьёзным вдумчивым видом. То был Августин. Его глаза выражали всё его душевное волнение и беспокойство. Перед ним во всём своём великолепии расстилалось необъятное море с величественно вздымавшимися на нём волнами. «О, море! – Вскричал он, наконец, – О, природа! Не ты ли мой Бог? Не ты ли можешь дать мир и покой измученной душе? Если ты мой творец, если тебе я обязан своим бытием, то откликнись на мой призыв. Напитай алчущую мою душу, утоли её жажду, удовлетвори запросы моего духа... Успокой меня...» Но волны своим плеском как бы отвечали Августину: «Ищи Того, Кто выше нас... Ищи Того, Кто выше нас... Не мы твой Бог; мы только Его творение, посему и не можем дать сердцу твоему мира... Ищи Бога выше нас...» Мало-помалу солнце закатилось за горизонт и тысячи ярких звёзд заблестели на безоблачном небе. Августин устремил глаза свои вверх, на эту чудную красоту, которая во всём своём блеске сияла над его головой, и воскликнул: «Да, вы – звёзды, вы – мой Бог... Дайте же мне мир и покой» ... Но в ответ ему от далёких, тихо мерцающих звёзд почудился голос: «Не мы твой Бог, мы лишь Его творение. Никакая сотворенная красота не может дать покоя твоему сердцу... Ищи Бога выше нас». И он стал искать выше; его умственный взор проник к бесплотным, разумным духам, и он воскликнул: «Не вы ли, великие духи, мой Бог?.. Так дайте же моему сердцу мир и покой…». Но и оттуда послышался голос ему: «Не мы твой Бог; мы только дуновение Его всемогущего Духа... Ищи Бога выше нас...» Тогда душа его возносится ещё выше, не только выше природы, но и выше всего духовного мира, к самому Престолу Божию, и чуть только здесь он обретает покой. Здесь он уже не спрашивает: «Ты ли мой Бог?» Здесь для него всё ясно и понятно. Всё его существо чувствует, что здесь его Бог, здесь его Создатель, здесь Тот, к Кому так неудержимо всё время стремилась душа, Кого она искала, по Ком тосковала. Здесь, в трепетном волнении и благоговении, он, с сонмом неБожителей, созерцает Того, Который есть источник всякой радости и неизмеримого счастья. Здесь оставили душу всякие мучащие вопросы, потому что свет истинного знания и божественной мудрости её озарил. Здесь она исполнилась мира и покоя, ибо ни грех, ни страсти и ничто иное, волнующее душу, не имеет доступа в эти обители вечного блаженства... Не спрашивает, не тоскует, не ищет здесь Августин ничего, а только пав ниц перед своим Создателем, в умилённом восторге несчетное количество раз шепчет: «благодарю... благодарю... благодарю...» Вот Кто это Существо, этот Идеал нашей жизни, к Которому стремится человечество, и Который один только в мире может его удовлетворить... Итак, возлюбленный мой слушатель, в стремлении к идеалу и в неотразимом и всеобщем законе любви мы видим новое свидетельство бытия Божия. Возгревай же в себе великий дар святой любви; стремись ко Господу, – и ты всем своим существом ощутишь Его, глазами души увидишь и сердцем почувствуешь Его...