Преподобного Исаака Сирина слова подвижнические (12)

СЛОВО 55. Послание к преподобному Симеону чудотворцу. Послание твое, святой, не просто начертанные слова; напротив того, в нем, как в зеркале, изобразил и показал ты любовь свою ко мне. И как представлял ты меня себе, так и написал, и самым делом показал, что любишь меня чрезмерно, а потому, от сильной любви, позабыл и меру мне. Ибо, что я должен был написать твоему преподобию, и о чем мне, если бы у меня было попечение о своем спасении, надлежало у тебя спрашивать, и узнать от тебя истину, о том предупредил ты написать мне, по великой любви. А может быть, сделал это и по ухищрению любомудрия, чтобы тонкими и духовными вопросами, которые ты мне предлагаешь, пробудить душу мою от нерадения, в какое глубоко она была погружена. Впрочем и я, по этой любви, по которой забыл ты меру мне, забываю свою скудость, а потому обращаю внимание не на то, к чему могу быть способен, но на то, что может сделать твоя молитва. Ибо, когда я забуду меру себе, а ты молитвами своими упросишь Бога, чтобы совершилось прошение твое, тогда, без сомнения, чего просил ты в молитве, дано это будет от Бога тебе, как искреннему Его служителю. Итак, первый вопрос в послании твоем следующий: Вопрос. Должно ли сохранять все заповеди Господни, и нет ли способа спастись не сохраняющему их? Ответ. Об этом, как мне кажется, нет нужды кому либо и спрашивать. Ибо, хотя заповедей и много, однако же должно сохранять их. В противном случае, Спасителю не нужно было бы и давать их, потому что Владыка, как думаю, ничего не сказал и не сделал лишнего, на что не было бы причины, и в чем не имелось бы нужды. Ибо целью пришествия Его, когда дал нам животворящие заповеди Свои, как очистительные врачества в нашем страстном состоянии, было то, чтобы очистить душу от зла, произведенного первым преступлением и восстановить ее в первобытное ее состояние. Что́ врачества — для больного тела, то́ заповеди — для страстной души. И явно, что заповеди были даны против страстей, для уврачевания преступной души, как ясно говорит Господь ученикам Своим: «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам. И Мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Иоан. 14, 21. 23). И еще: «По тому» разумеет мир, «что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою». (Иоан. 13, 35). Ясно же, что любовь может быть приобретена после душевного здравия; а душа, не сохранившая заповедей, не есть здравая. Хранение заповедей еще ниже духовной любви. И поелику много таких, которые хранят заповеди из страха или ради награды в будущем, а не по любви, то Господь многим убеждает к хранению заповедей по любви, дающих душе свет. И еще: «чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». (Матф. 5, 16). Но в душе не могут быть видимы добрые дела, каким научил Господь, если не будут сохранены заповеди. А что заповеди не тяжелы для любящих истину, об этом Господь сказал: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Матф. 11, 28. 30). А что все заповеди должны быть сохраняемы нами рачительно, и об этом Он Сам заповедал, говоря: кто разоряет «одну из заповедей сих малейших» и учит тому «людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном» (Матф. 5, 19). После всего этого, узаконенного к спасению нашему, не могу сказать, что не должно сохранять всех заповедей. Да и самая душа не в состоянии будет соделаться чистою, если не будет хранить их. Заповеди даны Господом, как врачества, чтобы очищать от страстей и грехопадений. Ты знаешь, что зло привзошло к нам от преступления заповедей. Итак, ясно, что здравие возвращается снова их хранением. А без делания заповедей, пока прежде всего не пойдем оным путем, ведущим к душевной чистоте, не должно нам и желать и ожидать очищения души. И не говори, что Бог и без делания заповедей может, по благодати, даровать нам душевное очищение: ибо это — Господни суды, и Церковь не повелевает нам просить чего либо такового. Иудеи, во время возвращения своего из Вавилона в Иерусалим, шествовали путем естественно проложенным, и таким образом пришли во святой град свой, и узрели чудеса Господни. Но Иезекииль сверхъестественно, по действию откровения, был восхищен и прибыл в Иерусалим, и в Божественном откровении соделался зрителем будущего обновления. Подобное сему бывает и в отношении душевной чистоты. Иные путем протоптанным и законным, чрез хранение заповедей в многотрудном житии, кровью своею приходят в душевную чистоту; а другие удостаиваются ее по дару благодати. И чудно то, что не позволено просить в молитве чистоты, даруемой нам по благодати, и отказываться от жития, препровождаемого в делании заповедей. Ибо тому богатому, вопросившему Господа, как «наследовать жизнь вечную» (Лук. 10, 25), Господь ясно сказал: „сохрани заповеди“ (Матф. 19, 17). И когда богатый спросил: „какие заповеди?“ — во первых повелел ему удерживаться от злых дел, и так напомнил о заповедях естественных (Матф. 19, 18. 19). Когда же домогался узнать еще больше, сказал ему: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим», и возьми крест свой, и «следуй за Мною». (Матф. 19, 21). А это значит: умри для всего, что имеешь у себя, и потом живи во Мне; изыди из ветхого мира страстей, и так войдешь в новый мир Духа; сними и совлеки с себя ведение худых нравов и ухищрений, и так облечешься в простое ведение истины. Ибо Господь, сказав: «возьми крест свой» (Матф. 16, 24), научил тем человека умереть для всего в мире. И когда умертвил Он в нем ветхого человека, т. е. страсти, тогда сказал ему: «следуй за Мною». Ветхому человеку невозможно ходить путем Христовым, как сказал блаженный Павел: «плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления». (1 Кор. 15, 50); и еще: совлекитесь «ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях», и тогда возможете облечься в нового, обновляемого познанием уподобления Сотворшему его (Еф. 4, 22. 23); и еще: «плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются, да и не могут». Ибо сущии во плоти плотское мудрствуют и Богу угодить духовным мудрствованием не могут (Рим. 8, 7. 8). Ты же, святой, если любишь чистоту сердца и сказанное тобою духовное мудрствование, прилепись к Владычным заповедям, как сказал Владыка наш: «Если же хочешь войти в жизнь [вечную], соблюди заповеди» (Матф. 19, 17), из любви к Давшему их, а не из страха или за воздаяние награды. Ибо сладость, сокрытую в правде, вкушаем не тогда, как делаем правду, но когда любовь к правде снедает сердце наше; и соделываемся грешниками не тогда, как сделаем грех, но когда не возненавидим его, и не раскаемся в нем. И не говорю, чтобы кто либо из древних или из людей последних времен, и не сохранив заповедей, достиг чистоты и сподобился духовного созерцания; напротив того, как мне кажется, кто не сохранил заповедей и не шествовал по следам блаженных Апостолов, тот недостоин именоваться святым. Блаженный Василий и блаженные Григории, о которых сказал ты, что были любителями пустыни, столпами и светом Церкви, и восхваляли безмолвие, пришли в безмолвие не тогда, когда были праздны от делания заповедей, но жили сперва в мире, и хранили заповеди, какие должно было хранить живущим в обществе, и потом пришли в душевную чистоту, и сподобились духовного созерцания. Поистине я уверен, что, когда жили они в городах, то принимали странных, посещали больных, одевали нагих, умывали ноги трудящихся, и, если кто поял их одно поприще, шли с ним два (Матф. 5, 41). И когда сохранили заповеди, потребные в жизни общественной, и ум их начал ощущать первоначальную непоколебимость, Божественные и таинственные созерцания, тогда возревновали они — и вышли в пустынное безмолвие; и с сего времени пребывали с внутренним своим человеком, почему соделались созерцателями и пребыли в духовном созерцании, пока не были призваны благодатью соделаться пастырями Церкви Христовой. Относительно же сказанного тобою, что великий Василий иногда хвалил сожительство со многими, а иногда отшельничество, замечу, что истинно рачительные двумя способами приобретают себе пользу, каждый — по мере сил, по тому различию и по той цели, какую предположил он себе. Ибо в сожительстве со многими иногда бывает польза сильным, а иногда и немощным; то же самое бывает и в пустыне. Кто достиг душевного здравия, у кого ум срастворен с Духом, и кто умертвил себя для жития человеческого, тому общежитие со многими не бывает вредным, если трезвится он в делах своих. И он не для того живет со многими, чтобы самому получать пользу, но чтобы приносить пользу (другим), потому что Богом он призван был (на это) именем прочих Отцов. Но и немощному, которому нужно еще возрастать, питаясь млеком заповедей, полезно также сожительство с многими, пока не обучится, не образуется, не постраждет от искушений, не будет падать и в большом числе случаев восставать, и не приобретет душевного здравия. Нет младенца, которого не питали бы потоками молока, и ни один монах, не быв вскормлен млеком заповедей, не преуспел, не препобедил страстей, и не сподобился чистоты. А подобным образом и пустыня, как сказали мы, иногда полезна немощным и спасающимся бегством (от мирских дел и сообщества людей), а иногда и сильным: и первым, — чтобы найденное ими (в мире) вещество не содействовало тому, чтобы в них разгорелись и возросли страсти; а сильным, — тем, что они не окружены веществом и не встретят брани лукавого. Действительно, как сказал ты, пустыня усыпляет страсти. Но от человека требуется не это одно — усыпить свои страсти, а и то, чтобы искоренить их, т. е. преодолеть их, когда будут против нас упорствовать. Страсти же усыпленные пробуждаются, как скоро встречается причина прийти им в деятельность. А как узнать тебе, говоришь ты, что не одна пустыня усыпляет страсти? Заметь, что, во время болезни и великой немощи, страсти не сильно нападают на нас. И не это только, но даже нередко усыпляют они одна другую, когда одна другой уступают место. Ибо страсть тщеславия заставляет уступить ей место блудную страсть, и опять страсть блудная укрощает страсть славолюбия. Итак, не потому только будем желать пустыни, что усыпляет она страсти, но пожелаем, чтобы, при недостатке чувственного и в удалении от всего, умудриться нам в ней, и чтобы обновился в нас внутренний, духовный о Христе человек, чтобы на всякий час быть нам наблюдателями над самими собою, и чтобы ум наш соделался бодрственным и охранял себя ежечасно, и не похищалось у него помятование надежды его. Сего, кажется мне, достаточно на первый твой вопрос, если только и в этом настояла нужда. Скажем за сим и о втором, а он был следующий: Вопрос. Почему Господь наш, для уподобления нашего величию Отца небесного, назначил нам милосердие, иноки же предпочитают милосердию безмолвие? Ответ. Вот на него ответ. Хорошо, что из Евангелия представил ты пример и образец исследования об этом великом житии — безмолвии. Мы становимся против милосердия, но не стараемся обратить оное в ничто, как нечто излишнее. Господь для уподобления нашего Отцу небесному назначил нам милосердие, потому что творящих его приближает оно к Богу. И мы иноки не чтим безмолвия без милосердия, а стараемся, сколько возможно, удалиться от попечения и мятежа. Не то что мы хотим противостать необходимости, когда она встречается, но заботимся о безмолвии, чтобы пребывать в богомыслии, которым всего более можем возвратить себе чистоту после смущения, и приблизиться к Богу. Если же, когда на известное время будет необходимая какая потребность в нас братиям, не должно нерадеть об оной. Посему будем непрестанно понуждать себя — во всякое время внутренно быть милосердыми ко всякому разумному естеству. Ибо так внушает нам учение Господне, и в этом состоит отличие нашего безмолвия, а не (бывает оно) как придется. И надобно не только сохранять это внутреннее наше милосердие, но, когда призывают самые обстоятельства дел и нужда, не вознерадеть и о том, чтобы доказать любовь свою явно, и в особенности, если безмолвники не определили себя на совершенное безмолвие — даже и не встречаться ни с кем, но следуют правилу назначающих для себя безмолвие на одну или на семь седмиц. Ибо таковые, даже в продолжение времени, назначенного правилом, не удерживают себя от дел милосердия к ближнему, разве кто крайне жесток, суров и бесчеловечен, и держится безмолвия лицемерно и напоказ. Ибо мы знаем, что без любви к ближнему ум не может просвещаться Божественною беседою и любовью. И какой ныне мудрый монах, имея у себя пищу и одеяние, и видя ближнего своего алчущим и обнаженным, не отдаст ему того, что имеет, но сбережет что либо из этого? Или еще, кто, видя, что человек единой с ним плоти томится в болезни, бедствует от изнеможения, и имеет нужду в призрении, из любви к безмолвию правило затвора предпочтет любви к ближнему? Когда же нет чего либо подобного, будем в уме хранить любовь и милосердие к братиям. Ибо в том только случае, когда вещи близко, Бог требует от нас исполнить и показать любовь на самом деле. Посему явно, что, если ничего у себя не имеем, не дозволяется нам ввергать себя в попечение и мятежи ради нищих; а если что имеем, требуется от нас это. Также, если, по принятому нами роду жизни, удаляемся от сожительства с людьми и от того, чтобы видеться с ними, то не надлежит нам оставлять келлию свою и место иноческого и отшельнического пребывания, и предавать себя на то, чтобы кружиться по миру, посещать больных и проводить время в подобных делах. Ибо явно, что в подобных случаях бывает переход от высшего к низшему. Если же кто живет в обществе многих, и находится близ людей в месте пребывания своего с ними, и трудами других упокоевается во время здоровья или болезни, то и сам обязан делать то же, а не выставлять на вид ложного своего безмолвия, так чтобы самому вполне требовать себе от других успокоения, но, как скоро увидит в тесных обстоятельствах сына плоти своей, носящего на себе один с ним образ, лучше же сказать, увидит поверженного и страждущего Христа, — удаляться и скрываться от него. Всякий таковой немилосерд. И не приводи мне на память Иоанна фиваидского и Арсения, не говори: „кто же из них употреблял себя на подобные дела или прилагал попечение о больных и нищих, нерадел же о своем безмолвии?“ Ты и не приближайся к каким либо делам таковых мужей. Ибо, если далек ты от всякого упокоения и сообщения с людьми, как далеки были они, то Господь и тебе повелевает пренебрегать подобными делами. Если же далек ты от оного совершенства, и во всякое время пребываешь в телесных трудах и в общении с людьми, то почему нерадишь о заповедях (которые должно хранить тебе по мере сил своих), представляя в предлог, что проводишь великое житие святых, к которому ты и не приближался? А я не буду столь нерадив, чтобы не помянуть о поступке святого Макария Великого, который служит обличением небрегущим о братиях своих. Макарий пошел однажды посетить одного больного брата. И когда Великий спросил болящего, не желает ли он чего, а тот отвечал: „немного мягкого хлеба“ (а тогда все монахи, по большей части, пекли себе хлебы однажды в целый год: таков был обычай в том месте), достоблаженный сей муж, будучи уже девяноста лет, немедленно встал, пошел из скита в Александрию, и сухие хлебы, которые взял в кожаную одежду, променял на мягкие, и принес их брату. Но нечто и сего еще большее сделал подобный Великому Макарию авва Агафон, муж опытнейший из всех того времени монахов и паче всех почитавший молчание и безмолвие. Итак, сей чудный муж, во время большого торга, пришел продать свое рукоделие, и на торжище нашел одного лежащего больного странника; нанял для него дом, остался с ним, работал своими руками, и что́ получал за то, на него тратил, и прислуживал ему шесть месяцев, пока больной не выздоровел. Сей же Агафон (как повествуют о нем) сказал: „желал бы я найти прокаженного, и ему отдать свое тело, а себе взять его“. Вот совершенная любовь. Боящиеся Бога, возлюбленный, охотно вожделевают того, и заботятся о том, чтобы хранить заповеди. И если окажется на деле, что отыскание оных им достается в руки, то подвергаются ради них и опасности. Жизнодавец совершенство заповедей связал и заключил в двух заповедях, объемлющих собою все прочие, — в любви к Богу и в подобной ей любви к твари, т. е. в любви к образу Божию. И первая удовлетворяет цели духовного созерцания, а вторая — созерцанию и деятельности. Ибо естество Божеское просто, несложно, невидимо, естественно ни в чем не имеет нужды; ибо сознание в приснопоучении своем по природе не имеет нужды в телесной деятельности и в действии чего либо, и в дебелости представлений, деятельность его проста, и обнаруживается в единой части ума, сообразно той простоте достопоклоняемой Причины, Которая выше ощущения чувства плоти. А вторая заповедь, т. е. человеколюбие, по двойственности естества, требует, чтобы попечение о делании ума было сугубое, т. е. что́ исполняем невидимо в сознании, то́ подобным образом желаем исполнить и телесно, и не только явно, но и тайно. И заповедь, совершаемая делами, требует совершения и в сознании. Как человек составлен из двух частей, т. е. из души и тела: так и все в нем требует двоякой заботы, сообразно с двойственностью его состава. И поелику деятельность везде предшествует созерцанию, то невозможно кому либо возвыситься до области этого высшего, если самым делом не исполнит прежде низшего. И ныне ни один человек не смеет сказать о приобретении любви к ближнему, что преуспевает в ней душою своею, если оставлена им та часть, которая, по мере сил, сообразно с временем и местом, доставляющим случай к делу, исполняется телесно. Ибо при сем только исполнении делается достоверным, что есть в человеке, и дает о себе знать, любовь созерцательная. И когда бываем в этом, по возможности, верны и истинны, тогда дается душе сила — в простых и безвидных мыслях простираться до великой области высокого и Божественного созерцания. А где человеку нет возможности — любовь к ближнему проявить в делах видимых и телесно, там достаточно пред Богом любви нашей к ближнему, совершаемой только мыслию; особливо — если затворническое и безмолвное житие и преуспеяние в оном пребывают достаточно в делании ее. Если же скудны мы во всех частях безмолвия, то восполним недостаток присоединением к нему заповеди, т. е., чувственной деятельности. И это, как восполнение покоя жизни нашей, исполнять будем утруждением тела нашего, чтобы свобода наша не оказалась предлогом к подчинению себя плоти, когда напрасно станем трудиться под отшельническим именем. Ибо явно, что тому, кто совершенно не имеет общения с людьми и всецело погружен мыслию в Боге, когда мертв он для всего, в удалении от этого, не повелевается помогать и служить людям. Но кто содержит правило безмолвия своего в продолжение семи недель или одной недели, и по исполнении своего правила сходится и вступает в общение с людьми, и утешается вместе с ними, но нерадит о братиях своих, которые в скорбях, думая тем непрерывно выдержать недельное правило, тот немилосерд и жесток. И само собою явствует, что он по недостатку милосердия, и по самомнению, и по ложным помыслам не снисходит до участия в таковых делах. Кто пренебрегает больным, тот не узрит света. Кто отвращает лице свое от скорбящего, для того омрачится день его. И кто пренебрегает гласом злостраждущего, у того сыны в слепоте ощупью будут искать домов его. Не поругаем великого имени безмолвия невежеством своим. Ибо всякому житию свое время, и место, и отличие. И тогда Богу ведомо, угодно ли будет все делание оного. А без сего суетно делание всех пекущихся о мере совершенства. Кто ожидает, чтобы немощь его утешали и посещали другие, тот пусть смирит себя, и потрудится вместе с ближним своим в то время, когда терпит он искушение, чтобы собственное свое делание с радостью совершить ему в безмолвии своем, будучи далеким от всякого самомнения и от бесовской прелести. Одним из святых, мужем разумным, сказано: „ничто не может так избавлять монаха от беса гордыни и споспешествовать ему в сохранении целомудрия при разжжении блудной страсти, как то, чтобы посещать ему лежащих на ложах своих и одержимых скорбью плоти“. Велико ангельское дело безмолвия, когда ради потребности смирения присоединит к себе таковую рассудительность. Ибо мы бываем окрадываемы и расхищаемы там, где не знаем. Сказал я это, братия, не для того, чтобы вознерадеть нам о деле безмолвия и пренебречь им. Ибо везде убеждаем к безмолвию, и теперь не оказываемся противоречащими словам своим. Из сказанного нами никто да не берет и не выводит чего либо отдельно, и, отложив в сторону все прочее, да не удерживает неразумно это одно в руках своих. Помню, во многих местах говорил я, моля, что, если кому и случится в келлии своей быть совершенно праздным по нужде немощи нашей, постигающей нас, то из за этого не должно помышлять о совершенном выходе из келлии, и внешнее делание почитать лучшим делания келейного. Совершенным же выходом назвал я не то, если временем встретится нам необходимое дело выйти на несколько недель, и в продолжение оных приобрести упокоение и жизнь ближнего, — и ты стал бы называть это праздностью и признавать занятием неприличным. Но если думает кто о себе, что он совершен, и пребыванием своим пред Богом и удалением своим от всего видимого — выше всех живущих здесь, то пусть он разумно откажется и от сего. Велико есть делание рассуждения о том, что́ совершается с помощью Божией. И Бог, по милости Своей, да даст нам исполнить слово Его, какое изрек Он, сказав: «как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» (Лук. 6, 31). Ему слава и честь! Аминь. Еще писал ты в послании своем, что монах, желающий возлюбить Бога, паче всего обязан иметь попечение о чистоте души своей. И сказал ты прекрасно, если имеешь достаточные на то силы. А поелику говоришь еще, что душа не имеет дерзновения в молитве, как не препобедившая еще страстей, то представляется мне в том и другом противоречие, хотя я и невежда. Ибо, если душа не препобедила страстей, то как ей иметь попечение о чистоте? Поелику и правилом духовной правды не повелено ей, когда не препобедила своих страстей, домогаться того, что выше ее. Ибо не из того, чего вожделевает человек, познается, что́ он любит; но из того, что́ любит, делается заключение о том, чего вожделевает: любовь естественно предшествует вожделению. (Чего не возлюбит человек, того не будет и вожделевать). Страсти суть дверь, заключенная пред лицом чистоты. Если не отворит кто этой заключенной двери, то не войдет он в непорочную и чистую область сердца. И сказанное тобою, что душа не имеет дерзновения в час молитвы, сказано справедливо. Ибо дерзновение выше не только страстей, но и чистоты. Порядок этого преемства бывает такой, как я говорю: терпение с принуждением себе борется со страстями за чистоту. Поэтому, если душа препобедит страсти, то приобретает чистоту; а истинная чистота делает, что ум приобретает дерзновение в час молитвы. Ужели же подвергнемся укоризне, в молитве прося этой душевной чистоты, о которой теперь речь, и делом гордости и самомнения бывает наше прошение, если просим у Бога того, что предписывает нам Божественное Писание и Отцы наши, и для чего монах идет в отшельничество? Но думаю, святой, что, как сын не сомневается в отце своем, и не просит у него такими словами: „научи меня искусству“, или: „дай мне что нибудь“, так не подобает монаху рассуждать и просить у Бога: „дай мне то и то“. Ибо он знает, что промышление Божие о нас выше того, какое бывает у отца о сыне. И потому следует нам смириться, плакать о тех причинах согрешений, которые вне нашей воли, соделаны ли оные помыслом, или самым делом, и с сокрушенным сердцем говорить словами мытаря: «Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лук. 18, 13), тайно и явно делать, чему научил Господь, сказав: «когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать» (Лук. 17, 10), чтобы совесть твоя засвидетельствовала тебе, что ты неключим, и имеешь нужду в помиловании. Знаешь же и сам ты, что не дела отверзают оную заключенную дверь сердца, но сердце сокрушенное и смирение души, когда препобедишь страсти смирением, а не превозношением. Ибо больной сперва смиряется и прилагает попечение о выздоровлении от своих недугов, а потом уже домогается сделаться царем; потому что чистота и душевное здравие суть царство души. Какое же это царство души? Как больной не говорит отцу: „сделай меня царем“, — но прилагает сперва попечение о недуге своем, и по выздоровлении царство отца его делается вполне его царством, так и грешник, приносящий покаяние, получая здравие души своей, входит со Отцом в область чистого естества и царствует во славе Отца своего. Припомним, как святой Апостол Павел описывает свои прегрешения, и душу свою ставит на самом последнем и низшем месте, говоря: «Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый. Но для того я и помилован, чтобы Иисус Христос во мне первом показал все долготерпение» (1 Тим. 1, 15. 16). Ибо в начале был я гонителем, досадителем и хульником, «но помилован потому, что [так] поступал по неведению, в неверии» (13). Когда же и в какое время сказал он это? После великих подвигов, исполненных силы дел, после проповеди по благовествованию Христову, проповеданной им в целом мире, после многократных смертей, многообразных скорбей, какие терпел от иудеев и язычников. И все еще взирал он на первыя свои дела, не только не почитал себя достигшим чистоты, но не помышлял даже признать себя, как следовало, учеником. Ибо говорил: «недостоин называться Апостолом, потому что гнал церковь» Христову (1 Кор. 15, 9). И когда паче всех одержал победу над страстями, говорил: «усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным» (1 Кор. 9, 27). Если же скажешь, что Апостол в иных местах повествует о себе и великое, то пусть сам он убедит тебя относительно этого. Ибо говорит, что делал сие не добровольно, не ради себя, но для проповеди. И, когда повествует о сем для пользы верных, представляет себя за таковую похвалу лишенным всякого разума, взывая и говоря: «вы меня [к сему] принудили» (2 Кор. 12, 11); и еще: «то скажу не в Господе, но как бы в неразумии при такой отважности на похвалу» (2 Кор. 11, 17). Вот сие справедливое и верное правило, какое дал нам святой Павел, праведный и правый. Итак, сохраним оное и поревнуем о нем. Отречемся от того, чтобы искать у Бога высокого, когда не посылает и не дарует Он этого; потому что Бог знает сосуды, избранные на служение Ему. Ибо блаженный Павел даже и после того не просил царства душе, но говорил: «желал бы сам быть отлученным от Христа» (Рим. 9, 3). Как же осмелимся мы, и прежде времени, ведомого Богу, просить душе царства, не соблюдши заповедей, не препобедив страстей, и не отдав долга? Посему умоляю тебя, святый, да не входит тебе и на помысл это; но паче всего приобрети терпение для всего, что ни бывает с тобою. И в великом смирении и в сокрушении сердца о том, что в нас, и о помыслах наших, будем просить у Господа отпущения грехов своих и душевного смирения. Одним из святых написано: „кто не почитает себя грешником, того молитва не приемлется Господом“. Если же скажешь, что некоторые Отцы писали о том, что такое душевная чистота, что такое здравие, что такое бесстрастие, что такое видение: то писали не с тем, чтобы нам с ожиданием домогаться этого прежде времени; ибо написано, что «не придет Царствие Божие приметным образом» (Лук. 17. 20) по ожиданию. И в ком оказалось такое намерение, те приобрели себе гордость и падение. А мы область сердца приведем в устройство делами покаяния и житием благоугодным Богу; Господне же приходит само собою, если место в сердце будет чисто и не осквернено. Чего же ищем приметным образом, разумею Божии высокие дарования, то отвергнуто Церковью Божиею; и приемшие это стяжали себе гордость и падение. И это не признак того, что человек любит Бога, но недуг души. Да и как нам домогаться высоких Божиих дарований, когда божественный Павел хвалится скорбями, и высоким Божиим даром почитает общение в страданиях Христовых. Еще писал ты в послании своем, что возлюбила душа твоя любовь к Богу, но не достиг ты любви, хотя ты имеешь великое вожделение любить; а сверх того — вожделенно для тебя пустынное отшельничество. И сим показал ты, что положено в тебе начало сердечной чистоты, и что памятование о Боге прилежно разжигается и возгревается в сердце твоем. И это — великое дело, если истинно; но не желал бы я, чтобы писал ты это; потому что не к одной принадлежит это степени. Если же сказал это для вопроса, то и вопрос требовал иного порядка. Ибо кто говорит, что душа его не имеет еще дерзновения в молитве, потому что не препобедила страстей, тот смеет ли сказать, что душа его возлюбила любовь к Богу? Нет способа возбудиться в душе Божественной любви, во след которой таинственно течешь ты в отшельничестве, если она не препобедила страстей. Ты же сказал, что душа твоя не препобедила страстей, и возлюбила любовь к Богу; и в этом нет порядка. Кто говорит, что не препобедил страстей, и возлюбил любовь к Богу, о том не знаю, что́ он говорит. Но скажешь: не говорил я: „люблю“, но „возлюбил любовь“. И это не имеет места, если душа не достигла чистоты. Если же хочешь сказать это только для слова, то не ты один говоришь, но и всякий говорит, что желает любить Бога: и не только христиане говорят это, но и неправо поклоняющиеся Богу. И слово это всякий произносит, как свое собственное; однако же, при произношении таких слов, движется только язык, душа же не ощущает, что говорит. И многие больные не знают даже того, что они больны. Ибо зло есть недуг души, и прелесть — гибель истины. И весьма многие из людей, недугуя сим, объявляют себя здоровыми, и у многих заслуживают похвалу. Ибо, если душа не уврачуется от зла, и не будет приведена в естественное здравие, в каком создана, чтобы родиться от здравия духа, человеку невозможно вожделевать сверхъестественных даров Духа, потому что душа, пока болезнует страстями, не ощущает чувством своим духовного, и не умеет вожделевать оного, вожделевает же только по слуху ушей и по Писаниям. Итак, справедливо сказал я выше, что вожделевающим совершенства надлежит сохранять все заповеди, потому что сокровенное делание заповедей врачует душевную силу. И оно должно быть не просто и как попало. Ибо написано, что «без пролития крови не бывает прощения» (Евр. 9, 22). Но сперва естество наше в вочеловечении Христовом прияло обновление, приобщилось Христову страданию и смерти; и тогда, по обновлении излиянием крови, обновилось и освятилось естество наше, и соделалось способным к принятию заповедей новых и совершенных. А если бы заповеди сии даны были людям до излияния крови, до обновления и освящения естества нашего, то, может быть, и самые новые заповеди, подобно заповедям древним, отсекали бы только порок в душе, но не могли бы истребить в душе самый корень порока. Ныне же не так: напротив того, последовавшее сокровенное делание и заповеди новые и духовные, которые душа хранит с соблюдением страха Божия, обновляют и освящают душу, и сокровенно врачуют все члены ее. Ибо явно для всех, какую страсть безмолвно в душе исцеляет каждая заповедь, и действительность их ощутительна и Врачующему и врачуемому, как было и с кровоточивой женою. Знаешь, возлюбленный, что, если не будет исцелена страстная часть души, не обновится, не освятится втайне, не будет связана житием Духа, то душа не приобретет здравия, и не освободится от того, чтобы не печалило ее встречающееся ей в твари. И исцеление сие может совершиться по благодати, как было с блаженными Апостолами; потому что они верою усовершились в любви Христовой. А иногда бывает, что душа приобретает здравие законно. Ибо, кто деланием заповедей и трудными делами истинного жития препобедил страсти, тот пусть знает, что законно приобрел он душевное здравие, и отдоен млеком (заповедей) от отелесения мира сего, и отсекся от него обычай прежних его впечатлений, и возрожден, как и первоначально, в духовном, и по благодати был узрен в области Духа, в мыслях внутреннего человека, и приял его в себя мир новый, несложный. Когда же ум обновлен, и сердце освящено, тогда все возникающие в нем мысли возбуждаются сообразно с естеством того мира, в который вступает оно. Сперва возбуждается в нем желание Божественного, и вожделевает оно общения с ангелами и откровения тайн духовного ведения; и ум его ощущает духовное ведение тварей, и воссиявает в нем созерцание тайн Святой Троицы, также — тайн достопоклоняемого ради нас домостроительства, и потом всецело входит в единение с ведением надежды будущего. Итак, из того, что я написал тебе, уразумей состояние свое. Если бы душа, когда заключена в области страстей, могла истинно возлюбить Бога, то не имела бы большой нужды спрашивать и дознавать о таинствах мира духовного. Но явно, что обучение и ведение при страстях не приносят пользы, и недостаточны для того, чтобы отверсть дверь, заключенную пред лицом чистоты. Если же отъяты от души будут страсти, то ум просвещается, и устрояется на чистом месте естества, и не имеет нужды в вопросах, потому что ясно видит блага, обретающиеся на своем месте. Ибо, как внешние наши чувства не вследствие обучения и вопросов ощущают соприкосновенные им естества и вещи, но каждое чувство естественно, а не с помощью вопросов, ощущает встречающуюся ему вещь, (потому что нет учения посредствующего между ощущающим и ощущаемым: слепому сколько не говори о славе солнца и луны, о сонме звезд, о блеске драгоценных камней, — приемлет, и судит, и представляет себе красоту, какую имеют они, только по названию, знание же и рассуждение его далеки от сладости, доставляемой самым видением): так, подобным сему образом, представляй себе и о созерцании духовном. Ибо ум, прозирающий в сокровенные тайны Духа, если он в своем естественном здравии, вполне созерцает славу Христову, а не спрашивает, и не учится, но наслаждается тайнами нового мира, превыше свободы воли своей, соразмерно горячности веры и надежды на Христа, как написал блаженный Павел: если видим, то на что и уповаем? «ожидаем в терпении» (Рим. 8, 24. 25). Итак, должны мы ждать и пребывать уединенно и с простотою во внутреннем нашем человеке, где нет отпечатлений помыслов, ни воззрения на что либо сложное: потому что ум, на что взирает, от того приемлет и образы. Когда взирает на мир, тогда согласно с видоизменением образов, по которым он носится, в таком же числе принимает от них в себя образы и подобия, которые, по мере своего множества и по различию своего изменения, возбуждают в нем помыслы; когда же помыслы возбуждены, отпечатлеваются они в уме. Если же ум проникает взором во внутреннего человека, где нет ничего такого, что могло бы служить изменением образов, и где сложное не отделяется от другого сложного инаковостью образа, но все — единый Христос, то явно, что ум приемлет тогда простое созерцание, без которого ничто иное не облагоухает душевной гортани, и соделывает, что душа приобретает дерзновение во время молитвы: потому что это есть пища естества души. И когда ум станет в области познания истины, тогда не имеет нужды в вопросах. Ибо, как телесное око не спрашивает сперва, и потом уже взирает на солнце, так и душевное око не входит сперва в исследование, и после того уже созерцает ведение Духа. Таким образом и то таинственное созерцание, какого вожделеваешь ты, святой, открывается уму по приобретении душевного здравия. Желать же посредством исследования и расспросов уразумевать таковые тайны есть неразумие души. Ибо и блаженный Павел руководился не наукой или иным вещественным способом (познания), когда сказал, что видел и слышал тайны и «неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12, 4), но восхищением восхищен был в духовную область, и видел откровение тайн. Итак, и ты, святой, если любишь чистоту, отсеки от всех любовь, изливаемую на всех, и, вошедши в виноградник сердца своего, делай в нем, истребляй в душе своей страсти, старайся не знать зла человеческого. Чистота взирает на Бога, воссиявает и цветет в душе не вследствие вопросов, но вследствие неведения зла какого бы то ни было человека. Если же желательно тебе, чтобы сердце твое соделалось вместилищем тайн нового мира, то обогатись сперва делами телесными, постом, бдением, службою, подвижничеством, терпением, низложением помыслов и прочим. Привяжи ум свой к чтению Писаний и углублению в них; напиши пред очами у себя заповеди, и отдай долг страстей, когда бываешь побежден и побеждаешь. И непрестанным собеседованием, молитвенным и просительным, и углублением в молитвословия искореняй в сердце своем всякий образ и всякое подобие, прежде тобою воспринятое. Приучай ум свой углубляться всегда в тайны Спасителева домостроительства, и оставь просить себе ведения и созерцания, которые, в своем месте и в свое время, превыше выражения их словами, продолжай делание заповедей и труды в стяжании чистоты: и проси себе у Господа в молитве огнем разжженной о всем печали (какую вложил Он в сердца Апостолам, Мученикам и Отцам), да уканет она в сердце твое, и да сподобишься умного жития. Начало, середину и конец жития сего составляет следующее: отсечение всего единением о Христе. Если же вожделеваешь созерцания тайн, самым делом возделывай в себе заповеди, а не одним стремлением к их ведению. Духовное созерцание действует в области чистоты внутри нас. И ты домогайся сперва уразуметь, как должно входить тебе в область тайн Духа, и потом начинай. Первою из тайн именуется чистота, достигаемая при действенности заповедей. Созерцание же есть духовное созерцание ума, состоящее в том, что он приходит в изумление и постигает, что́ было и будет. Созерцание есть видение ума, приводимого в изумление домостроительством Божиим во всяком роде и роде, и постигающего славу Божию и тяготы нового мира. При этом сокрушается и обновляется сердце, и, подобно младенцам о Христе, человек воспитывается млеком заповедей новых и духовных, делается без зла, приобучается к тайнам Духа и к откровениям ведения, восходя от ведения к ведению, и от созерцания к созерцанию, и от постижения к постижению, и обучается и укрепляется таинственно, пока не будет вознесен к любви, соединен с надеждою, и не водворится в нем радость, и не будет он вознесен к Богу и увенчан естественною славою своего сотворения, в какой был создан.