Преп. Нил Синайский / Творения (5)

Глава 27. Вот слова и святого епископа Епифания. "Случилось, – говорит он, – что у одной верной вдовицы сын имел в себе пытливого беса; припадки продолжались много времени, и никакие пособия не помогали; когда же матерь его от слез пришла в смирение, ее благодарение облегчило страдание. Кресту предав душу свою, молитвами исторгла она демона из отрока. Когда юноша блуждал по окрестным местам, а матерь стала молиться дома, демон, громко произнеся имя ее, метался в муках. Она же, слыша это, не пошла сама на место действия, борение естества связуя смирением, но, привлеченная другими, приведена была насильно, и после этого демон с неистовством усиливался предаться бегству. Посему она, не отступая и в слезах обняв отрока, благодарением и смирением ограждала его от демона, и, когда, горько возрыдав, принесла моление Христу и наложила на сына крестное знамение, демон тотчас оставил отрока". С ненавистью демоны смотрят на тех, которые просиявают подчинением себя отцу, и скрежещут на них зубами, потому что, живя в подчинении, беззаботно сопрягли они с этим и отречение от мира. Им-то, тщательно отыскивая предлоги, готовят демоны огорчения, при встретившейся причине к гневу вкореняют в них негодование, а потом постепенно приводят в воспаление и ненависть к отцу за то, что будто бы он несправедливо наказывает и лицеприятен; делают же это демоны, чтобы, разными способами поколебав душу, похитить ее из отеческих объятий. Поэтому, кто пребывает в подчинении у отца, тот да предаст себя на обиды и да побеждает их смирением, да управляется долготерпением и не внимает помыслам, ропщущим на суровость и дерзость братий. Глава 28. Наипаче же внушают демоны, что свобода не может быть сопряжена с тяжким рабством, даже простираются и далее этого, чтобы, подвластного сделав непокорным, удобнее погрузить его в вещественное. И одних стараются этим отлучить от отеческого попечения, а других – иными способами, внутренне повторяя им: "Работай, приобретай, принимай странных, чтобы сотворить себе доброе имя". Ибо с добрыми семенами всевают по частям и худые плевелы и вначале попускают человеку услаждаться тщеславием, трезвиться в постоянном посте, усердно вставать на молитвы и церковные службы, чтобы мог он заключить из сего, что, оставаясь подвластным, не сделался бы таким: потому что там и обиды, и печали, и смущения, а здесь мир, тишина, радость; там строгость отца, страх, оцепенение, а здесь беззаботность, небоязненность, нестесненность. Так демоны, введя в обман подобными сим помыслами, похищают у человека ум. Внезапно же напав на душу во время чрез меру продолжительного сна, напояют ее страхом, прерывают Божественные службы нерадением и унынием, наводят на мысль, что странноприимство расстраивает человека, употребляют все обаяния порока, чтобы, ввергнув его в уныние, возбудить ненависть и к самой жизни, а таким образом, обнажив от добродетелей, представить на позор Ангелам. Иногда демоны возвеличивают труды в помыслах, а иногда уничижают их как ни к чему не служащие, чтобы в одном случае внушить высокоумие, а в другом посеять отчаяние. В тех же, которых не могут довести до расслабления, возвеличивают труды, чтобы внушить им высокоумие, а тем, которые не соглашаются предаться высокоумию, твердят одно то, что труды ни к чему не служат, чтобы, приведя их в расслабление, всеять в них отчаяние. Глава 29. Посему, когда помыслы возвеличивают труды, отринув их с презрением, будем уничижать душу, а также, когда умаляются труды как ни к чему не служащие, сколько есть сил будем возвеличивать Христово милосердие. Ибо, в какой мере более и более удручаешь свое тело, в такой же испытуй свою совесть. Познавай себя самого, ощущая тайные расхищения помыслов, чтобы, оставаясь нечувствительным к тайным их грабительствам, не прийти нам в омрачение от мысли, будто бы добродетели пожинаются одною суровостию жизни. Некоторые, возмечтав это, как пруги, поколебались в уме, потому что демоны производят призраки, обольщают видениями, а иногда расхищают душу боязнью. Одному из братий, бодрствовавшему ночью, демоны представили страшные мечтания, напечатлевая не на внешнем только оке, но и во внутреннем зрении. Посему ум, боримый заботою о другой наступающей ночи, приходил в опасность подвергнуться расхищению мыслей, и брань постигала душу многие ночи. Но бедствующий усиливался удержать внутри себя вождя мыслей и, предав душу Подателю души, укоряя сам себя за действительные свои падения, подвизался в том, чтобы углубляться в себя самого; потом, занимая душу помышлениями об огне на Суде, приводил ее в страх, чтобы, страх поражая страхом, отразить от себя боязнь. Сие и произошло, как сказывал претерпевший эту брань. Ибо, когда демоны всякими способами устрашали душу, страждущий в молитве взыскивал Бога; те развлекали душу мечтаниями, а он, собрав бремя грехопадений, открывал оное Всеведущему Богу; те снова развлекали молитвенное око, а он, вознаградив сие страхом Суда, уничтожал страх мечтательный и, как один страх преизобиловал пред другим, с Божиею помощью препобеждал он обольщение, потому что душа, смиряемая памятованием грехов и пробуждаемая страхом Суда, извергала из себя демонские страшилища. Все же это: и отогнание демонских страшилищ, и подкрепление падающей души – совершалось благодатью свыше, потому что Господь подкрепляет всех падающих и возводит вся низверженныя (ср.: Пс. 145, 8). Глава 30. Иногда усиливаемся сотворить чистую молитву, и между тем не можем; а иногда так же не принуждаем себя, и душа пребывает в чистой молитве: и первое происходит от нашей немощи, а последнее от благодати свыше, призывающей нас войти в душевную чистоту, тем же и другим вместе поучающей нас не себе приписывать, если молимся чисто, но признавать Дарующего сие. О чесом бо помолимся, якоже подобает, не вемы (Рим. 8, 26). Когда усиливаемся соделать молитву чистою и не можем, но омрачаемся, тогда, омочив ланиты слезами, будем умолять Бога, чтобы рассеял ночь брани и воссиял свет в душе. Когда живущий вместе с тобою брат отлучится по делам службы, по обычаю молитвенному обновляй о нем память, но не мечтай о нем сверх меры, чтобы демоны, у тебя заимствовав начало к заботливости и поощряя оную, не стали изощрять более и более, живо представляя тебе брата во время псалмопения и лишая в Боге попечения по Богу, чтобы, одним попечением отражая другое, как пленников, отвести нас от наилучшего и от помышления о сказанном: Возверзи на Господа печаль твою (Пс. 54, 23). Ибо демоны знают, что, вследствие излишней заботливости о брате возмутив владычественное в нас, дадут превратное направление самой печали, еще же извлекут у нас и укоризны брату за медленность, будто бы отлучившийся до ревности к делу служения вознерадел о брате, и сие делают, чтобы многозаботливая любовь наша пременилась даже в ненависть. При заботах наших об отлучившемся демонам обычно делать и то, что в тот самый день, в который, как знают они, прибудет отлучившийся, как в зеркале показывают нам его в сонном видении, чтобы по сбывшемуся сну и при отлучке других заставить нас снова ожидать пророчественных снов, которых должно паче отвращаться и весьма избегать, чтобы демоны не вводили оными в заблуждение душу и в рассуждении чего-либо другого. Глава 31. Ибо они ничего не знают наперед, но что видят совершившимся, то показывают и представляют в мечтании. Нередко, когда пребывали мы на безмолвии, демоны, увидев идущего к нам брата, наперед указывали его в помыслах; и им не надобно верить, хотя по видимому говорят правду, потому что с самою правдою вносят ложь, чтобы по сему частному случаю и на предлежащих нам путях определять места засад. Как не бывшее в деле золото, вложенное в плавильную печь, делается чище, так и новопоступивший монах, переплавив нравы свои в обители, отличается терпеливостью. Ибо под распоряжением братий оканчивает он обучение свое послушанию и под десницею наказующего уготовляет природу к долготерпению. Поэтому, когда с радостью будет принимать оскорбления и с самоуничижением возлюбит смирение, тогда, став выше противных страстей, начинает потом подвизаться в том, чтобы преуспевать добродетелями по мере более и более даруемых ему благодатью сил. Как опускающиеся в основания земли вырывают там золото, так нисходящие до златоподобного смирения износят из него добродетели. Тогда ум ощутит упокоение, когда, отсекши причины страстей, займется созерцанием, а до отсечения страстей ощущает он и труд, и окаянство свое, с немощью исходя на борьбу с сопротивными. Глава 32. Отшельничество, когда в нем соблюдается постепенность, охотно принимают старцы, если только переходит кто к этому, усовершившись в добродетелях еще в общежитии. И да испытает таковой себя, может ли он преуспевать в отшельничестве. А если, находя сие невозможным, ослабевает в добродетели, то пусть возвратится в общежитие, чтобы иначе, не имея сил противостать ухищрениям помыслов, не лишиться ему рассудка. Как плачущей вдове утешителями служат сыновья, так падшей душе утешение – труды: они рассевают отчаяние помыслов и посевают веру в покаяние, провозглашают Христово милосердие и оглашают содеянные грехи. Поэтому должны мы не по обычаю только заниматься трудами, но с разумением благодарения, чтобы душа не оказалась лишенною такового любомудрия. Ибо если в каждом деле уразумеваем дающего конец трудам, то запечатлеваем дело благодарением. Как у младенца хлеб старается унести молодой пес, так разумение у сердца – лукавый помысел. Поэтому не как младенцы будем смотреть на лукавство противных дел, чтобы не предать им душу на расхищение. Как сверкающий сонм звезд красит небо, так осиявающая истина словес украшает человека. Посему будем носить на языке один образ истины, потому что Господь вселяет единомысленныя в дом (Пс. 67, 7). Как сильные молнии, промчавшись, предвещают гром, так точная речь, будучи произнесена, предвозвещает веру. Посему будем стараться быть верными истине, чтобы приблизиться нам и к престольному граду добродетелей – любви. Как солнце златозарными лучами улыбается всей земле, так любовь светозарными делами приветствует всякую душу. Если приобретем ее, то угасим страсти и просияем до небес. Всякий труд совершим, как скоро улучим святую любовь, потому что без нее нет пользы ни в чем настоящем, и гнев свирепеет, и нравы грубеют, и к трудам по высокоумию примешивается слава. По смирению души Давид постился со слезами; и мы будем смирять душу постом. Глава 33. Кто подвизается в самых тяжелых телесных трудах, тот пусть трудится не для похвалы и не превозносится славою. Ибо демоны надмевают душу сими трудами и суровость и подвиг тела усиливают славою, завлекают принять на себя еще большие труды, чтобы человек еще более превозносился, ведут с ним внутреннюю беседу, внушая ему посредством помыслов: "Как такой-то подвизался, не щадя себя, и такой-то приобрел себе великое имя, так что о нем говорят и по смерти его, так и ты взойди на самую высоту подвижничества, чтобы стяжать себе славу и чтобы имя твое соделалось великим и по смерти твоей произносилось с особенною похвалою". Посредством сих-то, в такой мере обольщенных, помыслов не телесными только трудами ведут с тобою брань, но призывают паче в споборничество, чтобы чрез них коснуться души в чем-либо более опасном, ибо возводят человека до первоседательства, возвышают до права говорить как учителю, чтобы за это молва отдавала ему первенство и в великих трудах, и в ведении. Влагают же в него соревнование и зависть к тем, которых преуспеяния прославляются, деятельность достойна удивления, а близко к ней и ведение. Иногда же усыпляют в нем разжжение плоти, с хитрым намерением не дают во внутренности места нечистым помыслам, чтобы человек подумал, будто бы дух блуда препобежден суровостью его жизни, сердце его близко к светлости святых и взошел он на самый верх святости. А в рассуждении яств, от которых воздерживался, и постоянных постов определяют ему годы, после которых вправе он похвалиться, как доблестный, и превозноситься пред братством, как чем-то в сравнении с ним низким; и таким образом заставляют его рассказывать о своих подвигах, в которых будто бы преуспел он собственными только силами, потому что сделал то и то, подвизался и злострадал так и так, нимало не дозволяя выговорить ему при этом: "Впрочем, подвизался не я, а действовавшая во мне помощь". Ибо не позволяют ему исповедать Бога помощником в том, чем заставляют его хвалиться, чтобы так как собственными силами совершил все в своих подвигах, то и похвал в награду всецело требовал себе и чрез это погряз во глубине хулы, несмысленно величаясь, что сам себе был он помощником. Глава 34. Посему, когда сердце так сильно бывает оглашаемо славою помыслов и не противится этому, тогда оно не вне тайного отупения смысла, а вождь рассудка в опасности прийти в колебание или от снов, принимаемых с верою, или от превращений, совершающихся в бодрственном состоянии, или от видимого в преображении света. Ибо так сатана для обольщения нашего преобразуется в Ангела света, иногда показывает, что подает дарования, чтобы ты пал и поклонился ему, или возвещает, что восхитят тебя, как нового Илию, или обещает сделать святым. Иные, приняв это с верою, уклонились от истины и впали в умоповреждение. Поэтому ты, молитвенник Святой Троицы, зная, над чем с любовью трудишься, со всяким хранением блюди сердце, чтобы, обращая внимание на одни внешние труды, не быть тебе коварно уловленным в трудах внутренних. Итак, мое слово сказано тебе, чадо, изреченное же мною да блюдет сердце твое. Помни охраняющего тебя Христа; не забывай достопоклоняемой и Единосущной Троицы, во славу Отца и Сына и Святаго Духа ныне и всегда и во веки веков. Аминь. Оглавление К Евлогию монаху. Слово 2. О пороках, противоположных добродетелям Глава 1. Необходимым почитаю трудолюбию твоему представить вкратце и пороки, противоположные добродетелям. Хотя до сих пор, возделывая разум, на уготовляемой к сеянию ниве исторгали мы терния помыслов, однако же достигли до этого не от дел, ихже сотворихом (Тит. 3, 5), но образ имея здравых словес (ср.: 2 Тим. 1, 13), какие слышали от отцов; стали в ином сведущи и из жизни деятельной. Все же сие от благодати свыше. Она указует грешникам козни обольстителей, она предостерегает и говорит: Что же имаши, егоже неси приял? (1 Кор. 4, 7). И чтобы, как приявшие, благодарили мы за это Подателя, а не себе самим приписывали, с мнимым самохвальством отрицая даяние, Апостол говорит для сего: Аще же и приял еси, что хвалишися яко не приемь? То есть вы, бедные делами, уже обогатистеся, вы, начавшие учиться, уже сыти есте (ср.: 1 Кор. 4, 7–8). В такое обольщение впал недавно и я, как в своем предположении, скрывая бедность дел, брать взаем, так и в намерении подавать советы, без всякого порядка излагая науку о том, как должно обучаться. Впрочем, если имеет у вас какую силу извинение, то уделите его и мне, чтобы могли мы представить вкратце противоположно соответственные добродетелям пороки, обозначив, что такое чревоугодие и – вопреки ему – воздержание, что такое блуд и целомудрие, что такое сребролюбие и нестяжательность, печаль и – вопреки ей – радость, что такое гнев и долготерпение, уныние и терпеливость, что такое тщеславие и нетщеславие, зависть и независтливость, гордость и смирение. Сии добродетели и пороки взаимно соответственны, противодейственны и противоположны. Представим их вкратце так: Глава 2. Чревоугодие есть матерь блуда, питательница помыслов, ослабление поста, ограничение подвижничества, страшилище, отклоняющее от цели, живое представление снедей и приправ, неудержимый молодой конь, необузданное неистовство, приемник болезни, противление здравию, завал проводников, стеснение внутренностей, крайний предел насилий природе, таинник блуда, нечистота мыслей, немощь тела, тяжелый сон, печальная смерть. А воздержание есть узда чрева, бич ненасытности, правило соразмерности, обуздание жадности, отречение от упокоения, устав суровой жизни, укрощение помыслов, око бдительности, избавление от воспламенения, пестун тела, столп трудов, стена добрых навыков, умягчение нравов, сокращение страстей, умерщвление членов, оживотворение душ, уподобление Воскресению, постановление освящения. Блуд есть плод сластолюбия, расслабление сердца, печь разжжения, уневещение идолам, темное дело, тенью покрытый образ, воображаемое сочетание, во сне мечтаемое ложе, неощутимое сопребывание, обман очей, бесстыдство взора, постыжение молитвы, срам сердца, путеводитель к неведению. Целомудрие же – риза истины, секира непотребства, возница очей, назиратель помыслов, обрезание мысли, отсечение невоздержания, новое насаждение в естестве, противоборник разжжению, содейственник в делах, сотрудник воздержанию, светильник сердцу, указатель молитвы. Глава 3. Сребролюбие есть идольская бережливость, прорицание толпы, приговор скупости, вычисление отложенного, богатство порабощения, род неправды, тук болезней, гадатель многолетия, обаятель трудолюбия, советник бдительности, нищета чрева, малоценность снедей, ненасытимое неистовство, многопопечительный порок. Нестяжательность есть искоренение сребролюбия, укоренение несребролюбия, плод любви и крест жизни, неболезненное житие, не возбуждающее зависти сокровище, не знающее попечений небо, неподвижное солнце, неизмеримое вещество, необъятное богатство, коса, пожинающая попечения, евангельское дело, нерушимое украшение, скоротечный подвижник. Печаль есть сожительница утрат, собеседница неудачи, предтеча страннической жизни, память родства, сообщница воздыхания, соученица уныния, жалоба на огорчение, памятник обиды, помрачение души, суровость нравов, опьянение благоразумия, усыпительное противоядие, облако на лице, червь во плоти, падение помыслов, толпа порабощения. Радость – пагуба печали, благодарность в бедствиях, молитвенное видение, радование в трудах, веселие благотворительности, отпрыск отречения от мира, приемник страннолюбия, прибежище надежд, пища подвижников, утешение плачущих, услаждение слез, помощь в скорби, воззвание любви, согласие великодушия. Гнев – расхищение благоразумия, расстройство состояния, смущение естества, свирепость лица, печь в сердце, изрыгнутый пламень, закон раздражительности, негодование на обиды, матерь зверей, безмолвная борьба, рожон в молитве. Долготерпение – оружие благоразумия, судилище гневу, врачевство сердцу, урок дерзким, тишина мятежным, необуреваемая пристань, благодеяние печальным, благость ко всем; оно, хулимое, благословляет, оскорбляемое, радуется, оно – утешение утесненным, зерцало надеющимся, награда злостраждущим. Глава 4. Уныние – воздушная приязнь, хождение кругом, ненависть к трудолюбию, борьба с безмолвием, буря во время псалмопения, лень к молитве, расслабление в подвиге, безвременное усыпление, непрестанно возвращающийся сон, тягота одиночества, ненависть к келлии, противоборство трудам, противление терпеливости, узда размышлению, неведение писаний, причастница печали, часы, показывающие голод. Терпение – отрешение от уныния, отречение помыслов, попечение о смерти, размышление о кресте, пригвожденный страх, выбитое золото, законоположение скорбей, книга благодарения, щит безмолвия, оружие трудов, кипящая деятельность к добру, начертание добродетелей. Тщеславие – мечтание о случайности, притворное трудолюбие, противление истине, первая причина ересей, желание первенства; оно последнее на приветствия, порабощено похвалам, оно – многоличный дух, тысячезубый зверь. Среда тщеславия соплетается с гордостью и завистью, которые одна в другой и одна другой враждебны, и это – триплетеная цепь зол, трехсоставный раствор страстей, тройственный язык еретиков. Нетщеславие же есть делание смиренномудрия, отступление от угодливости, смежение очей для похвал, созерцание ведения, противление миру, здравие душевного чувства, правило бережливости, таибник трудов, нелюбитель прославления, в тленном теле сокровенное сокровище. Зависть – одежда гордости, совлечение смиренномудрия, корень пересудов, слепота к благодушию, лицемерие в дружбе, обманчивая свобода в обращении, вражда к любви, ревность к одобряемым, смятение неколебимых, осмеяние прославляемых, превращение очей. Кто же чист сердцем, кто не укорит себя в том, что отверг или не вполне исполнил заповедь Божию или вознерадел о ней? Но Христос во всяком деле да приведет нас к успешному исполнению воли Его! Ему слава вовеки! Аминь. Оглавление Похвальное слово Алвиану Копи так называемых драгоценных камней и золотоносные жилы пусть отыскивают миролюбцы, и они пусть услаждаются, гордясь сими вещами, разнообразием цветов отсвечивающими в лицах что-то привлекательное и приятное для взора. А жития мужей святых, добродетели людей устранившихся и старающихся утаиться от мира и то, в каких преуспевают они доблестях, пусть, для подражания их жительству, исследуют боголюбцы. Ибо подлинно ни с чем не совместно и крайне несмысленно о том, что причиняет людям столько вреда, что едва ли кому удобно выразить это словом, прилагать человеку много попечения и рачительности, чтобы прикрываемое этим природное благообразие делалось приманкою сластолюбия для невоздержных, в которых сим придаточным украшением раздражаются страсти до неистовства, а что может украсить душу, исправить погрешительное в жизни, о том опять иметь столько нерачительности и нерадения, что заслуживающее все наше внимание пренебрегается, как следовало бы пренебрегать что-либо безразличное или, лучше сказать, гибельное. Ибо какую пользу принесли человеческой жизни дорогие камни, золото и прочие к роскоши служащие вещества? Напротив того, какого вреда и каких неправд не причиняли всем людям, делаясь виною всех зол? От них – любостяжательность, хищения, мучительства, разбои, убийства. От них – грабежи, опустошения, варварские нашествия, междоусобные войны, когда люди пожеланием обогатиться восставляются друг против друга и не отказываются терпеть и делать, что бы то ни было, пока избранная цель не будет достигнута каким бы то ни было способом, своею ли собственною смертию или убийством противников. Нередко предположившие привести себя в такое состояние, чтобы не было у них отнято что-либо из обладаемого ими, сами погибали, бедственно умерши душою, в надежде сомнительной выгоды потерпев жалкую кончину и прежде своих противников подвергшись тому самому, чему старались подвергнуть их. Но слышание сказаний о поживших хорошо и дознание совершенных ими добрых дел весьма полезны для любоведущих, служа светильником, озаряющим сокровенное, к познанию и приведению в действие того, что дотоле было неведомо, хотя всегда оно полезно. Ибо одни поревнуют, конечно, их добродетели, немедленно ощутив к себе любовь к ней, так как по какому-то естественному устремлению душа предается прекрасному, а другие, хотя подражанию воспрепятствует какой-либо худой навык, будут дивиться ей, признавая себя несчастными и оставаясь пока при том сведении, что скудны они в добре. В отношении же к пользе немаловажно и это – чувствовать худое состояние, в каком человек находится, и не обольщаться чем-либо крайне гнусным, величаясь сим как достоинством, подобно тому как иные бесчувственные, не уязвляемые еще сознанием греха и слепотствующие совестию, небоязненно идут по негладкому и неудобопроходимому пути его, равно как и те, у кого ноги покрыты твердыми мозолями, ступая по терниям и колючкам, не терпят ничего такого, что терпели они прежде, нежели приобучили себя к этому суровостию жизни, и когда ступни их были мягки и нежны, и скоро чувствовали малейшее повреждение. Ибо нет ничего столько трудного для тела и вредного для души, что со временем и по привычке не могло бы сделаться легким и сносным, не производящим уже того неприятного ощущения, какое производило, когда было еще непривычно, и тело утомляло, и совесть печалило, пока не обратилось для души и тела в навык, делающий приятным казавшееся прежде трудным и неприятным. Итак, поелику признается добрым делом не умалчивать о преуспеяниях ревнителей добродетели и не скрывать того, что, сделавшись явным, приносит великую пользу в жизни, научает житию ангельскому, землю обращает в Небо чистотою и беззаботностию жития, когда все стараются благодетельствовать друг другу и никто не позволяет себе сделать кому-либо обиду, так как убедились наконец, что суетно все здесь остающееся, ревностно же вожделевают того, что может быть взято нами в Век Будущий и надолго быть там полезным, то, рассказав открыто, соделаем известным блаженного мужа, доныне утаенного для многих, потому что, как лань, углубившись в Нитрийскую пустыню, всегда старался он от всех утаиться, боясь житейских напастей, которые, как громовые удары, поражают свыше и еще более оных повреждают душу, когда она не охраняет себя и не уклоняется от обращения с людьми. Соделаем же известным, чтобы от способных воспользоваться не утаивалось все, что благоговейный оный муж старался утаить от людей, не по зависти к тем, которые стали бы подражать ему, и не потому, что один желал украшаться приобретенными добротами, но потому, что избегал всякого случая выставлять себя напоказ, как дела опасного, которое вместо пользы может причинить вред. Был он родом из земли галатийской и питомцем города Анкиры. Юный же свой возраст так управил к целомудрию, что хотя многие толпились вокруг него, по причине его благообразия, но приведены были в удивление его стыдливостию и степенностию, и это, паче красоты его лица, воспламеняло большую к нему любовь в тех, на которых не обращал он взоры и которых не удостаивал приветливого слова. Между тем не одно и то же быть целомудренным как тому, в ком никто не раздражает страсти, так и тому, в ком тысячи стараются возбудить страсть; равно как не одно и то же – управлять обуреваемым кораблем и спасти его ничего не потерпевшим от волнения и, сидя на корме в пристани, держаться за кормило. Первое значит представить признаки искусства в нужное время, а второе – без малейшей необходимости показывать наружный вид, оставляющий еще место сомнению, точно ли человек украшен опытностию или при неопытности, не будучи посвящен в науку, обманывает зрителей как приобретший сведения. Поэтому сего блаженного, хотя был он еще юн и потому не способен к прохождению церковного служения, старались всячески уловить, почитая утратою, если священнический чин не будет украшен свойственною ему лепотою, столько же необходимою для целого тела церковно-начальнического чина, сколько зеница для глаза, а глаз для лица: потому что сиял он житием, для многих и для всех был полезным примером, в юном и цветущем теле показывал старческое и благоустроенное состояние духа. И хотя многие употребляли, по-видимому, насилия против одного и возвели его в сан священства правды, однако же он не потерпел насилия, устыдившись имевших над ним преимущество, не решился сделать что-либо против воли, рассудив, что возлагаемое на него дело важно, и, как действительно это было выше его возраста, убегает и общественных мятежей, и церковной должности, опасаясь тяжести возложенного ига. И хотя имел ревность немедленно удалиться в пустыню, однако же превозмог это стремление правым помыслом, рассудив, что первым подвигам лучше обучиться наперед у наставников и руководителей, у которых образуются начинающие только упражняться в добродетели, нежели, не получив первоначального образования, идти прямо к учителям, которые учат совершеннейшим подвигам, и сим возложить на них труд, принудив вместо преподаваемого мужам преподавать детские уроки и из обычного их состояния снизойти до несоответственного им и детского, младенцам приличного, упражнения в делах и словах. Поэтому поступает к подвизающимся у нас за городом на горе, над которыми начальствовал блаженный Леонтий (тогда еще пресвитер, а потом бывший и епископом), муж, украшенный и деянием и вЕдением, даже совершеннейший подвизающихся в пустынях, но умевший снисходить и к младенчествующим, приобыкший к начинающим еще деятельную жизнь, потому что и таковых, вместе с преуспевшими, имел всегда под начальством своим. Потом сей блаженный, преуспев скорее, нежели можно было ожидать по времени, превзошедши многих и усовершившись более, нежели как позволило бы усовершиться время, уходит оттоле и дело подвига переносит в окрестности Иерусалима, чтобы и видеть тамошние места, где пребывал, творил чудеса и напоследок пострадал Господь Иисус, и получить пользу от лицезрения подвизающихся там мужей. А воспользовавшись от них, не скажу, превзошедши их, в короткое время, удаляется в сказанную пустыню и, тщательно скрывая священный сан, пока мог утаивать сие, приемлет монашескую жизнь как едва только начинающий. Пользовался же он такими учителями добродетели, которые скоро возбудили в нем любовь к Небу и желание его устремили к житию ангельскому; почему возлюбил он во всем умеренность, ибо ни в чем неимение нужд составляет отличие одних естеств бесплотных, а связанным плотию невозможно жить, по необходимой потребности не восполняя пищею ежедневно испаряемого. Итак, пренебрегши все в совокупности сущее на земле, весь всецело предался он горнему любомудрию, рассудив, что не только относящееся к телу, но и самое тело излишни для достижения цели тому, кто прилагает попечение о душе и поспешает представить ее Богу. В такой же мере заботился о плоти, в какой принуждала необходимость, чтобы поддержать только жизнь. А все время употреблял единственно на попечение о том, как всегда угождать Богу, какими мыслями и какими делами должен украшаться сугубый человек, чтобы и уста, в честных и полезных словах объясняя внутреннюю чистоту, призывали слушающих к благочестию, и тело скромными движениями обучало видящих благочинию. Поэтому и по кончине даже доныне возбуждает он удивление в живущих там и воспевается ими приснопамятная его слава и то, как и языку и слуху воспрещал он всегда рассказ о чем-либо житейском, не терпя ни говорить, ни слышать когда-либо о чем бы то ни было, бывающем в мире, называя безвременным и бесполезным все, что не споспешествует предположенной цели. "Всякое искусство и изыскание, – говорил он, – для занимающихся сим составляют предмет заботливости, чтобы непрестанно с каждым днем и в словах и в мыслях усовершалось все, что об этом говорят и думают, потому что размышление во всем приводит к познанию чего-либо большего и упражнение делается благодетельным для непознанного еще. Почему же мы всего досужного времени не употребляем на попечение о нашем искусстве, в котором, если пожелает кто (так как верх совершенства недостижим) приобрести хотя достаточную опытность, не будет иметь времени обратиться умом к чему-либо иному, потому что и целой жизни едва достанет, чтобы, не говорю, подумать о приуготовлении к будущему, но чтобы охранить себя от напастей в настоящем. Как глаз кормчего со всем вниманием неуклонно смотрит на мятущиеся волны и малая невнимательность может стать причиною крушения, так ум, борющийся с страстями и лукавыми духами, если трезвится, редко бывает окраден, а если вознерадеет несколько о внимательности, весь погружается и утопает". Поэтому блаженного сего всегда можно было видеть безмолвным и сидящим в задумчивости: самым видом лица показывал он, что действительно имеет попечение о том, о чем говорил, молится ли когда Богу или размышляет о чем полезном. И как ум его предавался горним созерцаниям, упокоеваясь в них или обращая испытующий взор на себя самого, нет ли чего недостающего к благоустройству его, так руки не оставались без дела, добывая тем потребное для тела. Ибо никогда не вкушал телесной пищи в праздности, не терпел иметь ее со стороны и вообще не хотел от кого бы то ни было принять какое-либо утешение, говоря, что всякому проходящему жизнь сию приличнее давать, нежели принимать, чтобы не ослабить сил к дерзновению, не быть вынужденным сказать иногда нечто и в удовольствие доставляющим утешение и нередко умалчивать правду, если она колка, чтобы не опечалить благодетеля. Да и велики ли и какие были у него телесные потребности, чтобы много заниматься ими? Простой хлеб, и то не в сытость, служил пищею, вода – питием, холодная в зной и согретая на солнце в холод, одеждою – многолетний, равный годами пребыванию его в пустыне и во все это время ни разу не перемененный плат. Ни сандалии, ни сапога не было у него на ноге, связки пальмовых листьев и кожа серны были для него постелью, когда отходил ко сну, ненадолго от дневных трудов упокоевая тело, изнуренное усильным деланием, потому что большую часть ночи, равно как и дня, проводил в пении и молитве, рассуждая, что в эти времена беседует он с Богом, и часто повторяя с Давидом: Да усладится Ему беседа моя (Пс. 103, 34). Не знал он кесаревой монеты и того, чья на ней изображена печать. И медь не проходила чрез руки его, чтобы не осквернить их одним прикосновением. Все достояние его составляла Книга, и она служила утешением в унынии, так что чтение было некоторым услаждением после многих трудов, и буквальным смыслом, и умозрением успокаивая встревоженный дух. И сию нищету называл он царством по ее беззаботности, не потому что ничего не приобретал для поддержания жизни наутро, но потому что не имел вожделения ни к чему такому, что возбуждает удивление многих. Ибо не обилие во всем, но неимение ни в чем нужды почитал он богатством души, которая умеет любомудрствовать при каком ни есть довольстве и презирает все как бесполезное, что выходит за пределы оного. А что не кучами имения обложить себя, но не желать иметь у себя что-либо нужно для того, чтобы прекратить в себе желание обогащения, сему, как и многие другие с ним, поучал он, чрез меру богатых обличая в скудости, так как они по ненасытной страсти имеют нужду гораздо в большем, нежели что имеют у себя, а богатыми называя тех, которые щедро отлагают что-нибудь из необходимого на потребу как излишнее и не пригодное для любомудрия. Ибо последнее в подлинном смысле есть богатство, и справедливо должно так называться, а первое – бедность и крайняя нищета, потому что одно удерживает от насыщения и чрезмерного обременения себя тем, что есть, а другое возбуждает еще новое и неутолимое желание приобрести и то, чего нет, и приобретение чего сомнительно, между тем как осуждение за любостяжательность несомненно и по приговору Судии подлежит наказанию. Любостяжательностию же будет не только стараться отнять чужое, но и желать иметь у себя нечто большее того, что нужно для довольства. А как жизнь сия есть ночь и совершающееся в ней – сновидение, как говорил этот блаженный, то какую пользу людям приносит роскошь по миновании этого состояния, когда ночные привидения исчезнут и не оставят даже чувства скорби и упокоения? "С наступлением дня, – говорил он, – сонные грезы для пробудившихся оказываются пустыми; представлявший себя разбогатевшим поутру ничего у себя не имеет; мечтавший, что пьет или ест, находит, что вовсе этого не делал. Кто во сне достиг начальства, накопил много денег, держал в руках серебро или спрятал его за пазуху, оказывается не имеющим всего этого. Иной во сне подвергался опасностям, а иной напастям и скорбям, иной терпел наказание, а иной был даже убит; все они встают, одни – радуясь, а другие – печалясь о том, что представлявшееся во сне было мечтою, а не действительностию; и радуются, как избегшие испытания зол, печалятся же, как не нашедшие у себя того, что их увеселяло. И никому нет никакого плода от такового мечтания, днем не оказывается имеющим у себя что-либо из того, что, как представлялось, имел у себя ночью, кроме одного воспоминания о радующих или огорчающих призраках, возбуждающего сожаление о наслаждениях, которых лишился, и о веселии, из которого исторгнут. Так после этого позорища, когда сновидение жизни сей, подобно ночной грезе, кончится, теряет наконец цену все здешнее: богатство и нищета, пресыщение и скудость, слава и унижение. Остается же одним веселие, другим – ужас и трепет, и сие восприемлют они как достойное воздаяние за то, что сделано в жизни". Посему удивления достоин муж сей, и да соревнуют ему все и во всем: кто – взирая на дела его, а кто – руководясь слышанным от него. Тесным шествуя путем, восприял он жизнь; житейские тяготы перенес он терпеливо, как сновидение, ныне же утешается там, где наслаждение постоянно и истинно, за маловременные труды дает пожинать вечное веселие о Христе Иисусе Господе нашем. Ему слава вовеки! Аминь. Оглавление О том, что пребывающие на безмолвии в пустынях преимуществуют пред живущими в городах, хотя многие из неопытных противного сему мнения Глава 1. О произведениях всякого искусства, если судят неопытные, естественным образом весьма погрешают в суждении. И непосвященные в словесное искусство, когда дают суд о словах, произносят о них погрешительное суждение, не зная точного употребления каждого слова, потому что знание для них не обратилось в навык от частных разного рода упражнений. Посему не должно удивляться, что монахов, пребывающих на безмолвии в горах и вертепах, осуждают не дознавшие опытом, как можно преуспевать в добродетели, и говорят, что имеющие обращение с людьми и живущие в городах гораздо более достойны уважения, нежели отшельники, и в такой именно мере, в какой ведущие с противниками рукопашный бой доблестнее борцов, сражающихся с тенью. Ибо, не зная поводов к падению (и сколько маловажных случаев, которые доводят до поражения!), признают они падениями одни самым делом учиненные грехи, ни во что не вменяя мысленно совершающихся поражений и побед. Даже и зрение их не привыкло усматривать оных, как тайных и ведомых только Подвигоположнику и совести подвизающегося. А им и нужно наипаче сие ведение: одному, как подвизающемуся ради почестей и венцов, а другому, как Мздовоздаятелю, Который будет разделять награды по достоинству трудов. Мне кажется, что таковые судии всего менее восхваляют душу, украшаемую сокровенными добротами, удивляются же телу, сияющему красотою вида, и испещренную одежду славят более, нежели благосостояние облеченного в оную, потому что обманывают чувства видимым и не хотят обращать мысли на сущность вещей. Глава 2. Как то, что в чаше, для услаждения пиющего должно быть непременно чистым, так и сердце преимущественно пред телом надобно иметь неоскверненным, чтобы благоугодить Богу, Который хочет таковым его видеть, потому что за чистотою сердца последует и чистота телесная, душевное же расположение не необходимо соответствует состоянию телесной храмины. Иному, как говорит Господь Иисус, можно быть гробом повапленным, полным костей мертвых и всякия нечистоты (Мф. 23, 27), не имея внутренней действительности, согласной с видимым. Но не сего призывает слово наше в сравнение с теми, о ком у нас речь, а равного им в деятельной жизни и подобно им упражняющегося в нравственных добродетелях. Ибо найдем, что даже и таковой на большее расстояние ниже их и от поведения, на разумных началах утвержденного, столько же далек, сколько от искусного врачевания отстоит лечение, производимое только наглядно и которое не знает причины болезней, а также и страданий, не входит в исследование, от чего происходят разности, останавливается же на том, что страждет, и врачует то, что вскоре снова может возвратиться, потому что не уничтожена причина, от которой началась болезнь. Ибо напряжения и воспаления внутренностей, дурные растворения соков порождают тысячи по именам и по свойствам различных лихорадок, ежедневных, недельных, двухнедельных, непродолжительных или продолжительных, изнурительных и целодневных, составляющихся то при желтой, то при черной желчи, иногда при гнилых мокротах, а иногда от полнокровия, то тихо и неприметно нападающих, то задолго предвещающих свое появление и дающих знать о болезни расслаблением, сухостию и часто прерывающимся сном. Глава 3. Так беспорядочное стремление чувства обыкновенно производит страстный помысел, а помысел– постыдное вожделение; вожделение же – наслаждение и еще одобрение, а за ним следует на деле совершаемый грех, который, как скоро начинается, должно прекращать в первой причине, отвращая взор, возбуждающий по порядку все, что выше сказано, прежде нежели будет устремлен он и сделает отступление трудным. Ибо что не впечатлелось посредством зрения, то, может быть, не даст занятия мысли и не приведет к худому о сем размышлению, а над чем не остановилась мысль, то не переходит и в дело и не имеет возможности обнаружиться каким-либо признаком. Язык не подвигнется к злоречию, когда внутри усыплена раздражительность. Не видит блудный глаз, когда управляет им рассудок, и запрещает смотреть, на что не должно. Не приемлет срамного слова слух, когда ум охраняет чувство сие. Ни один член не действует погрешительно, когда трезвится внутри правящий помышлениями и крепко удерживает преграду, из-за которой рвутся страсти. Трезвится же и бодрствует он, когда отрекся от внешнего, смотрит на это холодно и ничто не омрачает чистых его дум. Глава 4. Итак, почему же не падающий самым делом предпочтительнее непогрешающего мыслию? Потому, говорят, что он, и раздражаемый, не увлекается вещами и более достоин одобрения, нежели тот, в ком видимое не возбуждает вожделевательной силы к пожеланию. Если человек сей не познал ничего такого, что есть в мире, то нет в нем и борьбы с этим. А если зрение этого соединено было с познанием, то имеет он память, которая доставляет ему ту же пищу, как и видимые вещи. И в нем происходит непрерывная борьба, потому что страсти на безмолвии имеют свободу больше зрения тревожить мысль, как уже не развлекаемую ничем внешним. Один видится и обращается с людьми – у него и взор, вдруг имея пред собою многие лица, равнодушнее к соблазнительному, и помысла едва хватает, чтобы ночью перебрать дневные встречи; другой непрестанно борется с одним только образом или понравившегося некогда лица, или опечалившего облика, между тем как первый распаляет еще похоть, а последний воспламеняет раздражительность, и он употребляет все старание отогнать от себя мысль о том, что беспокоит, и уничтожить в себе памятование о том, что приводит в движение страсти. Конечно же, со временем одержит он верх, с каждым днем умаляя силу с ним борющегося и увеличивая свою собственную, так что последняя от упражнений ежедневно преуспевает в зрелости и навыкает одолевать противников. Так привычка переходит в навык, а навык обращается в природу и приобретение соблюдает непреложным для приобретшего. Но неопытным в искусстве возможным кажется и крайне невозможное. Как невозможно в потоке, пока течет, видеть лежащий на дне песок (необходимо же остановить воду, текущую сверху), так точно, когда взор наводняет мысль новыми и новыми образами, невозможно тогда вступить в борьбу с определенным лицом или с определенною страстью и когда-либо соделать помысел чистым, потому что входящее извне уничтожает прежние черты и понемногу начертывает собственные свои образы, которые сглаживаются также привходящими новыми; и при этой осаде происходит во внутренности непрерывное смятение, по причине взаимно заменяемых друг другом представлений не позволяющее даже дознать, что именно беспокоит. Ибо едва овладевает помыслом недавно представившееся ему, как вскоре заменяется это настоящим; и что прежде его занимало, то всегда уступает место последующему; и рассудок терпит достаточный вред от суетности помышлений, когда по видимому не терпит ничего такого, к чему располагает производящее страстные представления о вещах и уклоняющее от помыслов более необходимых и полезных. Глава 5. А если кто рассмотрит вред, происходящий извне, когда глаза видят непозволенное, слух поражается отовсюду срамными словами, сверх того, возмущается раздражительность, уловляется какою-либо приманкою похоть, возбуждается сластолюбие, приводится в колебание слава, приключается печаль, то, без сомнения, найдет, что он походит на избитого и покрытого ранами в кулачном бою; и тогда назовет блаженными тех, которые, пребывая на безмолвии, ничего этого не видят и не терпят. Ибо какая польза самым испытанием вещей возбуждать страсти к борьбе и сею борьбою давать им возможность не иначе быть подавленными, как с большим затруднением, когда безмолвие (каким бы то ни было способом) обыкновенно приводит их в невозмущаемое состояние и бездействие мало-помалу уменьшает силу каждой страсти в той же мере, в какой борьба с нею придает ей большую и большую силу? Ибо и раздражительность, оставаясь в покое, бывает умереннее, и похоть, безмолвствуя, навыкает быть менее стремительною – одним словом, всякая страсть, если не возбуждать ее, с каждым днем приходит в большую умеренность и впоследствии совершенно прекращается, забывая со временем деятельность свою. И когда страстное расположение минуется, остаются наконец одни голые воспоминания о вещах. Глава 6. И как пожелания яств и напитков самых приятных ни зрение, ни память не возбуждают в том, кто их не хочет, так и ничто чувственное, ни видимое, ни слышимое, ни приходящее на мысль, – не уловляет в страсть того, кто страстную в себе силу приучил к покою, потому что навык не позволяет уже приходить в движение тому, что долговременным безмолвием отучено от движения. Поэтому можно ли сказать, что без опытности и с опасностью для себя совершающий свой подвиг достоин большего одобрения, нежели подвизающийся по правилам и безопасно? Кто скорее успеет на войне и легче победит врагов: тот ли, кто с неистовством кидается в ряды противников и лицом к лицу борется с вражескою дружиною, или тот, кто нападает на них по правилам военного искусства, без труда низлагает их в засадах при нападениях внезапных, одерживает благоразумием победу, или с великим кровопролитием противостоит борющимся упорно? Кто кажется целомудренным, и действительно целомудрен умом: тот ли, кто бросается на ярых зверей, в раскаленную печь и в волнующееся неистово море, или тот, кто остерегается вреда, ими причиняемого, и стоит вне опасностей? Глава 7. Как тело, подвергаясь сему, необходимо терпит свойственное телу, так чувство, кружась среди чувственного, дает страстям способы к тому, чтобы не менее сказанного повредить душе. А для борьбы достаточно сил и у природы, если и ничего не придадим ей извне в помощь против себя самих, потому что у похоти есть свой огонь, пусть не будет еще сухих дров и не увеличивают они пламени. Может быть, на это и намекает слово законное. Сказано: Аще же изшед огнь обрящет терние и запалит гумно, да отдаст, иже возже огнь (Исх. 22, 6); и гумном называются страсти, огнем – естественные стремления, тернием – подлежащее чувствам. Пусть не служит оно посредством, и огонь не возможет коснуться гумна, не находя вещества, которое бы ему можно было воспламенить и по оному дойти до гумна. Ибо, без сомнения, или совершенно погаснет по недостатку сгораемого и кончится, оставив по себе пепел, означающий крайнюю немощь прежнего владычества страсти, или будет таиться в искре, которая нимало не вредит, но научает взирающего, что может иногда повредить, возгоревшись пламенем, если будет в обилии вещество, пригодное для оставшейся в нем силы. Ибо не вдруг объемлет собою дрова искра и зажигает подложенные щепы, но имеет нужду в соломе, сухих стеблях и сене, чтобы превозмочь и более твердое горючее вещество. И все сие приводит нас к такому дознанию, что малые и ничего не значащие грехи доводят нас до больших грехов и равнодушие к грехам малым пролагает путь грехам тягчайшим.