Преп. Нил Синайский / К монаху Агафию (2)

Глава 16. Ничего такого не сказал просителю праведник, признавая излишним словесное напоминание, когда убеждают самые дела; изрек же одно, и все тем объяснил ему, именно сказал: Помяни, яко восприял еси благая твоя в животе твоем, и Лазарь такожде злая (Лк. 16, 25). "Порфира и виссон, – говорит Авраам, – казались тебе прекрасными для благолепия, ежедневные веселые пиры почитал ты благами, утешался наслаждением приятностей житейских, предаваясь пресыщенью вожделенным. Почему же теперь почитаешь благовременным желать, чего тогда не вожделевал и во сне? Восприял и Лазарь злая (Лк. 16, 25), не он почитал это злом, потому что, перенося в молчании, любил как добро; но ты признавал в этом зло. А признавшему одно добром необходимо почитать другое злом, предпочтением услаждающего показывая, что противоположное тому бесполезно и худо. Если бы тогда принимал ты участие в презренном тобою страдальце, то и теперь имел бы возможность участвовать с ним в его покое. Если бы тогда облегчил его скудость, то и теперь не было бы тебе нужды в этих словах, потому что, если бы ты и молчал, вознаградил бы он тебя за сострадание. И это действительная правда: вот называешь меня отцом, одним сим именованием воздавая мне честь, и немедленно слышишь: "Чадо", приемля в этом обильное воздаяние, соответствующее именованию, каким почтил ты меня. Если бы там самым делом воздавал ты почтение и Лазарю, то непременно на самом деле получил бы вознаграждение, за благовременную милость приемля должную мзду. Но может быть, надмило тебя особенное счастье, и в величии суетной славы мечтал ты, что, после такой знаменитости, не будешь подлежать наказанию. Настоящее не знает тамошнего достоинства, не со славою встречает приходящих оттуда, всех равночестно принимает на суде, и достоинства познает не по общему мнению, но по тому, что действительно произошло от добродетели. Поэтому и о тебе рассуждено, что ты свирепее зверей, потому что псы – звери, но ручные и домашние, а ты думал, что вовсе никогда ни в чем не будешь иметь нужды. Псы то же самое врачебное искусство, какое заняли у природы, научившись языком лечить свои раны, употребили и над беспомощным, облизывая нарастающую нечистоту, чтобы струп, освободясь от накопляющегося гноя, делался чистым. И тебе надлежало доставлять возможное утешение своему единоплеменнику и подаянием необходимого восполнять его недостатки, чтобы и тебе, хотя со псами наравне, воздавалась честь, как равное с ними попечение прилагавшему о Лазаре, потому что тебя, кажется побуждая к благочестию, часто приходили псы к сему нищему. Так как не могли научить словом, что тебе делать, то самым делом взывали: "Поелику усердно употребили мы в дело врачевание, какому навыкли, то, значит, что готовы бы мы были и к прочему, если бы имели возможность снабжать необходимым. А как пищи доставлять мы не в состоянии, и сами надолго оставаясь голодными да и питаясь иногда по нужде тем, что не позволено есть людям, то доставляем утешение, какое только можем, оказываем сострадание и малым служением обнаруживаем готовность служить всем, если бы только была у нас возможность"". Глава 17. Если тщательно приводится в исполнение, что доступно пока по мере сил, то сим доказывается готовность и на прочее и делается явным, что и в рассуждении того, о чем не прилагается попечения, причина недеятельности не в расположении, а в недостатке средств. Но этот жестокосердый бесчеловечный просит из милости капли, когда не давал из милости и крупицы, просит не потому, чтоб достаточно было капли остудить оный пламень (и вылитая река не угасит огня, уготованного в наказание), но чтобы ясно мы видели, что несострадательный здесь, прося и этой малости, не получит ее в Будущей Жизни, и чтобы, дознав строгость и тяжесть суда, благодеяниями нуждающимся ныне приобрели себе в награду обетованные блага, с пользою внесли в тамошнюю сокровищницу истлевающее здесь, как долга требуя у Судии того, что дано в залог нищим, а не довольствуясь принятием подаяния – одним освобождением от мучения. Ибо если, по сказанному в Соломоновой притче, милуяй нища взаим дает Богови (Притч. 19, 17), то дающий взаймы, имея благопризнательного Воздаятеля долгов, пусть отдает все, что имеет, чтобы во много крат умноженным найти все там, ничего такого не оставив суетности, что привело бы к раскаянию, как оставленное худо. Ибо все, отданное не на благотворение, действительно бывает напрасно и бесполезно, не сопровождает нас туда, не предваряет нас там. Если кто наименует самых близких родных, сыновей, и братьев, и связанных прочими узами родства, то, без сомнения, если только не вовсе скуден, найдет их готовыми наследовать имение. Почему каждому надлежит, распростившись с многочисленными сродниками и друзьями, самому стать родным и другом своим, туда все унесши с собою или предпославши, куда сам переселяется, чтобы, позванному в переселение, идти туда охотно, видя, что там собрал себе великий запас нетленных имуществ, и не останавливаться в перехождении, с жалостью оставляя вещественное богатство, к которому напрасно пристрастен был в настоящей жизни. Оглавление Отделение 5. О том, что душам пристрастных к богатству, как животолюбивым, при смерти трудно расставаться с жизнию Глава 1. Поэтому души пристрастных к богатству, разлучаясь с телом, много мучаются, и исходят, и назад возвращаются, будучи изъяты из тела, снова в нем скрываются; в доказательство же борьбы, с какою противятся отторженью от тела, представляют проливаемый пот, и как велико их пристрастие к настоящему, ясно показывают, непрестанно обращаясь к оставляемому и, по привязанности к здешнему, с трудом отходя отсюда. Но если бы призывало их туда желание видимого там стяжания, то, без сомнения, поспешили бы устремиться к нему, усматривая, что будущее привлекательнее оставляемого, по блистательности тамошнего презрев остающееся здесь. Таков был другой богач, в котором плодоносие поля увеличивало болезнь ненасытности: непрестанно разорял он житницы и созидал большие, потому что не было места, где положить плоды земледелия; прежние кладовые переполнены были старыми урожаями, потребное же для нуждающихся ограждал он для безопасности крепко построенными прикрытиями для стражей и, ни с кем не разделявший своей трапезы, говорил душе, предрекая ей не обманчивое наслаждение на многие годы, а как показало Божественное определение, не предусматривая и того, что будет на следующий день (см.: Лк. 12, 16–21). Ибо действительно справедливо было, чтобы замысливший никого не принимать в участники наслаждения и сам не вкусил мечтаемого удовольствия, но насильно был взят и повлечен на суд за бесчеловечие. Что же? Не было разве тогда нищих, изнуренных голодом, и потому стало нужно с такою безрассудностью собирать в житницы земные плоды? Не было разве нуждающихся в необходимом, которым можно было бы больше доверить, нежели тле, дозволить, чтобы в употреблении хлеба предварили неблагодарных сотрапезников – червей и с большим правом расходовали то, что в скором времени без благодарности истребили бы черви – эти как бы жестокие и свирепые какие-то матереубийцы, по недостатку другой пищи поядающие родивших их, после беззаконного пира выползающие из житниц и всенародно являющиеся непризванными свидетелями безумия хранившего свою пшеницу, потому что так определил Праведный Судия, чтобы и худо собранное погибло, и собиравший не имел благовидного предлога порицать Промысл. Поелику один присвоил себе общий всех избыток, замками и запорами тщательно обезопасив ниспосланный свыше дар, предположив себе долговременное и многолетнее наслаждение всем этим, то справедливо Бог изъял из житниц дарованное Им, нимало не повредив сделанного собственными трудами богача, потому что целыми оставил ему житницы, которые сам он построил. А сколько употребив тщания, готовился выпустить на свет эту пшеницу, напоказ всем возя по улицам, этот, к осмеянью и посрамленью своему измысливший тысячи средств, чтобы долгое время без повреждения сохранялось у него служащее к наслаждению, тесаными плитами выстлав пол, обмазав густою известью стены и сквозь окна проведя внешний воздух, чтобы проветривалось хранящееся в житницах и при постоянном движении воздуха не терпело ущерба от загниения! Глава 2. Но никакое искусное предприятие не перехитрит Божия изволения, и человеческое примышление не препобедит непреложного суда, в ничто обращающего усилия думающих, будто бы могут в чем-либо успеть рачительностью собственных сил своих. Вот ничего не оставил не сделанным для безопасности безумец и обманулся в надежде: житницы целы, а положенного в них нет; замки и печати не повреждены, а пшеница ушла; стена не подкопана, кровля не снята, а житницы пусты. Все служившее к безопасности цело и ни в чем не потерпело ущерба, а запасы разошлись вне, возбуждают удивление в видящих и великий стыд причиняют собиравшему, который никак не может утаить обличения своего в неразумии, столь многочисленными обличителями бесчеловечия имея зерна пшеницы, по Божью мановенью необычайным образом явно рассыпанные в виде малого количества праха и оставившие внутри памятники бесчувственности для всегдашнего напоминания собиравшему об его безумии, чтобы, смотря на оставшийся прах, дознал, что человеческое промышление не дальновидно, и не говорил более, что сказано им прежде: Душе, имаши многа блага, лежаща на лета многа: яждь, пий и веселися (ср.: Лк. 12, 19), но по самому исходу дела нашел истинным то, что изрек вдохновенный и богоносный Исаия: Якоже во сне жаждай аки пияй, воспрянув же еще жаждет, душа же его вотще надеяся: тако будет богатство (Ис. 29, 8) нечестивых, возвеваемое и рассеваемое, как прах, хотя бы промышлением о сохранении положено было в местах самых недоступных. Ибо заботящимся о сем так говорит Сам Бог: Призресте на многа, и быша мала, и внесосте я в храм, и отдунух я (Агг. 1, 9). Лучше же сказать, и того, случилось ли это или нет, не узнал предположивший себя долговечным, потому что, исхищенный преждевременно, предварил утрату собранного; едва задумал о долговременном веселии, как в ту же ночь без отлагательства потребована у него душа, и не успел он сказать, кого хочет признать господином оставляемого им. Ибо за неимением господина, должно было наконец сделаться общим, что полновластно удерживал у себя один, не делясь с другими, хотя сие одинаково предлагалось во власть каждому для его употребления. И поелику не предположил он по собственному изволенью иметь это общим с нуждающимися и не был расположен добровольно уступать то в дар, что должен был утратить поневоле, то, отрезвившись от мечтательного упоения, по необходимости подвергается вечному мучению. Глава 3. Если нищелюбцы подаваемое нищим воспримут во сто крат, а сверх того наследуют нескончаемую жизнь, то, без сомнения, и те, которые проходят мимо скорбящего не утешив его, во-первых, терпят ущерб в том, что необлагодетельствованный никогда не благодарит сих несправедливых, а потом предаются мучению, еще более испытываемого страдания терзаемые совестию, что это самое имущество, которое чрез благотворительность нуждающимся должно было послужить к искупленью души их, скупостью обращено в причину осуждения, и справедливо по делам своим услышат они грозный и страшный этот приговор: Идите во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его: взалкахся бо, и не дасте Ми ясти: возжадахся, и не напоисте Мене (ср.: Мф. 25, 41–42). И мне кажется, не столько жалки они как подвергшиеся наказанию, сколько смешны по своему неразумию, потому что, пожалев истратить маловажное, предпочли сему столь тяжкое мучение; и тем, что готовили для наслаждения, не воспользовались столько времени, сколько мечтали, а за оставленное ими здесь понесли страшное и грозное осуждение, потому что имущества своего не обратили в собственное свое утешение, с бременоносцами нищими все предпослав туда, где стали бы не мучиться, а наслаждаться, и потому что другим трудами своими доставили возможность жить непотребно, почему справедливо и несут за них наказание. Оглавление Отделение 6. О том, что справедливо наказываются собственность свою передающие во владение кому случится Глава 1. Наследовавшие имение при недостаточном содержании могли не сделать тех грехов, к свободному совершенью которых привело их обилие в деньгах, стремленью произвола ко всему, что нравится, проложив удобный путь возможностью удовлетворять оному самым делом. И ни один суеслов да не выставляет мне с важностью этого давнего предлога, говоря, что бережет деньги для спокойной жизни детям и внукам, потому что опыт заграждает всякие уста, выставляющие этот предлог, на самом деле показывая, что суетна такая заботливость родителей. Сколь многие, имев бедных предков, так разбогатели, что для людей, обольщающихся суетным, кажутся достойными зависти? И сколько примеров, что дети, получившие от отцов огромное имение, приходят в крайнюю нужду, или подвергшись насилью людей сильных и вместе лишившись всякого достояния, или расточив свое имение понемногу в беспутной жизни и на срамные вознаграждения, а впоследствии с трудом добывая необходимое пропитание? Посему для всякого делается явным, как недальновидна предусмотрительность собирающего, и предшествующие примеры убеждают оставить такой напрасный труд, думать же о своем спасении, а внуков предоставить смотренью Самого Бога, Который и их благоустроит, как признает за лучшее, или из низких сделает высокими, или соблюдет в том достоинстве, в каком оставлены родителями. А если прочность оставляемого детям неизвестна, польза же благотворения всеми признана, то почему не всеми отдается предпочтение явному пред неизвестным в том убеждении, что семена должно сеять там, где есть надежда на большее и несомненное плодоносие? Но если бы наследники оставленным имуществом могли обладать прочно и неоспоримо, кто в такой мере будет врагом и наветником себе самому, что ради того, чтобы происшедшим от него передать обильные средства к наслаждению, сам для себя изберет вечное мучение и своему спасенью не отдаст предпочтения пред успокоением других или, по крайней мере своего собственного не поставит наравне с тем, что, как гласит истина, чуждо и ни к чему не служит в будущем? Для всякого ничто не равняется душе его, потому что каждый, когда будет судим, один должен отвечать за себя и не будет ему пред Судиею никакой защиты от родства или дружбы. Почему, так как милостыни и благотворения дают дерзновение пред оным судилищем, о них должно прилагать попечение, менее заботясь о сострадании к родственникам, потому что иметь о всех попечение принадлежит Богу, благоустрояющему жизнь каждого, как для кого полезно. Иначе будем вести себя в этом хуже бессловесных, себе присвояя дело Божия Промысла в своей мнимой попечительности о детях, которая, как сказано, часто не достигает цели, потому что многие, получив большое имущество, остаются нагими и вовсе бесприютными. Ибо, если сами себя не обучили мы целомудренному рассуждению, то должно нам и этому, как и многому другому, учиться у бессловесных. У зверей, у пресмыкающихся, у птиц и всех животных домашних природа бывает учителем в том, сколько должно заботиться о потомстве, обучая прилагать попечение о малых детях и птенцах, пока нет у них своих сил добывать себе пищу, а когда будут на это силы, прекращая родственную попечительность и предоставляя каждому полную свободу искать себе корма. И сие делает природа, может быть, в посрамление тем, которые одарены словом, но ведут себя бесчувственнее бессловесных и оскорбляют Бога, как будто не может Он иметь достаточного Промышления о собственных Своих делах, все попечение о потомстве берут на себя, нимало не пекутся о своем спасении, как будто они не ближе сами к себе, нежели к потомкам, и им приличнее иметь попечение о полезном не для них, но для потомков. Глава 2. Родство есть тесная плотская связь, до тех пор поддерживающая сии неразрывные узы, пока не разорвана эта плотская цепь, по порядку связующая преемственно зависящих друг от друга. А как скоро смерть расторгла этот связующий союз, права взаимного родства уничтожаются. Каждый за собственные свои дела влечется на суд и тогда узнает то одиночество, какое приуготовил себе, когда ниоткуда невозможно придумать себе помощи, потому что вместе и способов не стало, и миновало вспоможение. Брат не избавит (Пс. 48, 8) брата от этой нужды, отец не спасет сына от мучения, матерь не умолит за наказуемого сына, дети не извлекут родителей – бездейственными делаются сии отношения и прекращаются, препобеждаемые страхом суда. Пред этим судилищем муж не узнает жены, которую, может быть, и сильно любил, когда утратил ее; не думает жена о муже, которого провожала с крепкою и пламенною любовью, потому что превозмогающее томление духа изглаживает страстные воспоминания о плотских привязанностях. И хотя нередко получивший прародительское достояние и прекрасно распорядившийся им на пособие нуждающимся, представ пред Судиею, слышит похвалы за соделанное им, и с веселым лицом приемлет обетования, однако же оставивший ему имение без милосердия влечется на мучения, потому что этот жалкий человек ничего доброго из имуществ своих не сделал для нуждающихся, добытое собственными трудами оставив средством ко спасенью для другого, а сам для себя не извлекши из собственности своей ни малой пользы. Прекрасно премудрый Соломон говорит: Умножаяй богатство свое с лихвами и прибытки милующему нищыя собирает е (Притч. 28, 8), став виновником для себя мучений за любостяжательность, а для других виною благих воздаяний за благотворительность. И если сие действительно так, то в каком безумии сии безрассудные, даже и во время смерти не помышляющие о страшном судилище. Оглавление Отделение 7. О тех, которые во время кончины не прилагают попечения о своем спасении, но пишут завещания и отдают приказы о том, над чем не имеют власти Глава 1. Положим, что сим гордецам поводом к забвенью полезного для них во время жизни была небоязненность, но почему же и при исшествии отсюда остаются они бесчувственными? При сем исшествии страшная неотступность требующих души содержит ее в трепете, ужасает страшными видами, все еще побуждая ее о положении своем приять целомудренный и полезный в будущем помысел, а укоряющие за грех демоны с угрозами влекут ее к себе в места печальные и унылые, так что одного представления об ужасном истязании достаточно для мучения, и совесть, обыкшая обращать взор на содеянные грехи, трепещет сего мучения, ожидающего ее по достоинству грехов. От сего-то тело лежит, орошенное потом, льющиеся с него потоки показывают внутреннее томление; видимое служит доказательством тайного смятения. Но и тогда, может быть, своих покровителей, друзей и родственников, при виде оставляемого ими, домогающиеся у них бесполезного уже благоволения, обольщают надеждою жизни. А может быть, и действительно признают это долгом своим, почитая добрым делом, чтобы все, что, как они думают, не последует за переселяющимся туда, оставлено было упомянутым выше на добрую память, впрочем бесполезную уже для наказуемых. Ибо находящемуся в нестерпимых муках что пользы в похвале за милости, когда этими благодарственными воззваниями не может он облегчить своей неутомимой скорби? Но могло бы и это, хотя бы и не было предпослано, последовать за тем, кто оставил бы сие бедным, и принесшему с собою туда доставило бы великое утешение там, где отшедшему туда с пустыми руками невозможно ни взять в заем, ни получить из милости, ни как-либо иначе приобрести от благодетеля. Глава 2. Сие вместе с неблагоразумным богачом дают видеть и пять юродивых дев. Тот, сгорая в пламени, просил капли на язык, они же просили елея, которого не принесли и никто из имевших не дал, так как они могли его иметь при себе, но не имели. А потому Екклезиаст и дает совет, говоря: Посли хлеб твой на лице нуждающегося, яко во множестве дний твоих обрящеши его (Еккл. 11, 1); и Апостол говорит: Дондеже время имамы, да делаим благое: во время бо свое пожнем, не ослабеюще (ср.: Гал. 6, 10, 9). И Господь изрек: Скрывайте же себе сокровище на Небеси (Мф. 6, 20). Так советуют делать сие прежде постигшей нужды, чтобы, по неведенью полезного, не потерпеть кому ущерба в будущем веселии, отшедши туда без потребного для жизни, не только оставаясь там бесприютным, но претерпевая великую скорбь оттого, что увидит других наслаждающимися. Ибо недостаток несильно печалит нераздражаемого наслаждением других: в нем пожелание как бы молчит, потому что нечему извне возбудить болезненного напоминания, но, когда пир перед глазами и пирующие с заздравными чашами весело приветствуют друг друга, тогда вожделение производит страшное беспокойство, воззрением на приятные снеди и пития возбуждая пожелание и желанием вкусить их причиняя весьма жестокую скорбь. Когда же рассудит, что по его безрассудности сделалось невозможным, что было возможно, и по собственному своему неразумью лишается наслаждения, какое дозволить себе властны другие, тогда огорчение более усилится, потому что к исправленью ошибки окажется недостаточным раскаяние и не найдет он средства к тому, чтобы открылась возможность воспользоваться случаем хорошо устроить, что прежде предположено было худо. Оглавление Отделение 8. О том, что страждущие при жизни беспечностно и во время кончины, вместо того чтобы позаботиться о самих себе, прилагают старание о том, как передать имение свое наследникам Многие, не обращая и на сие внимания, делают завещания в пользу родственников, на письме предавая позору свое неразумие и полагая, что в попечительности должно других предпочитать себе самим. Хотя закон природы и сблизил детей с родителями, однако же желание спасения научает каждого иметь большую заботливость о себе, приводя на мысль время суда, в которое каждый с ужасом выслушивает собственный свой приговор, нимало не ожидая ниоткуда помощи, если дела его худы. Живу Аз, глаголет Господь: если будут там Даниил и Иов, не избавят ни сынов, ни дщерей своих, но тии едини спасутся (ср.: Иез. 14, 18), грешник же во грехе своем умрет. Но сии непоколебимые в беспечности о себе самих, даже дознав, что никто ни от кого не имеет тогда помощи и что каждый за собственные свои дела спасается или погибает, оставив попечение о себе и, как будто бы принадлежали уже они к числу спасаемых, перестав о сем заботиться, прилагают старание о том, как передать имение наследникам, которые на печальных лицах, конечно, показывают уныние, а внутренне с веселым расположением помышляют о наслаждении оставленным. И наследники сии после погребения веселятся, пресыщаясь собранным чужими трудами, а собиравшие, при непрестанной мучительности наказания, предаются подлинно мрачному унынию. Оглавление Отделение 9. Обличение пишущих завещания Глава 1. И с какою важностью всякий раз начинается их завещание! "О, если бы продлилась моя жизнь, – говорится в завещании, – и владеть мне своею собственностью прежде, нежели поступит в дар!" Так выразив, что делают сие неохотно, прежде, нежели окажут милость, изъявляя желание жить и владеть собственностью, дают видеть, что уступают необходимости, а не произволению; и, поелику желание их безуспешно, передают, кому пришлось, все, чего взять или удержать у себя, хотя бы и желали, не могут. "О, если бы продлилась жизнь моя!" – "Да, – справедливо скажет ему сама истина. – О, если бы продлилась жизнь твоя, о человек!" Ибо, живя доныне, что сделал ты полезного для жизни? Напитал ли хотя одного алчущего? Укрыл ли у себя хотя одного бесприютного? Освободил ли какого притесняемого должниками? Избавил ли из-под власти господ кого-либо сетующего на жестокость тяжкого рабства? Утешил ли кого, впадшего в бедность из богатого состояния, облегчив для него, хотя отчасти, тяжесть нищеты? Говоришь, тебе хочется, чтобы продлилась жизнь твоя, но почему же никто другой не говорит о тебе этого? Без сомнения, сказали бы многие, если бы в предшествовавшее время был ты добр и всякий был убежден, что снова найдет тебя таким же, каким был ты для него прежде. "О, если бы продлилась жизнь твоя!" А для чего? Чтобы имение свое раздать бедным? Чтобы сделать теперь, чего не сделал прежде? Чтобы, наконец, соразмерно с потребностями каждого недостатки его восполнить твоими избытками? Это можно сделать тебе и при кончине, и многих заставить молиться о твоем упокоении, лучше сказать, если и никто не станет молиться и просить за тебя Бога, самое дело соделает тебя пред Судиею достойным помилования и вместе с напитавшими алчущего и нищего приведет к уготованному Царству. Или для того желаешь жить, чтобы, приобретши и иное нечто, хотя долго сам ты в роскоши наслаждался удовольствиями и многое остается у тебя твоим наследникам, снова владеть тебе всем этим? Почему же до настоящего времени владел ты худо, при таком богатстве не облегчив ничьей нужды? Да и почему называешь своим, что дано на употребление в здешней жизни и на общее благоустроение нуждающихся? Откуда принес ты то, что называешь своим, но что старше твоего бытия на свете? Не из иного ли какого места принес ты это с собою, вступая в жизнь? Не вместе ли с тобою, родившимся, появилось и это? Не вышел ли ты из матернего чрева, имея у себя это, чтобы как привык говорить о теле, так и это называть тебе своим? Нашел ты, что было тебе современно, попользовался этим и оставляешь? Почему же называешь своим, что было прежде тебя и что после тебя равно предлагается во власть всякому? Твоим бы стало это, если бы приобрел ты сие подаянием. Закрепил бы ты это за собою, если бы, подавая милостыню, внес в Небесную сокровищницу. Когда же смерть полагает конец твоему праву на раздел, напрасный уже ты распределитель того, над чем время, против воли твоей, отнимает у тебя власть. Посему поспешай и скорее проходи немногие дни маловременной жизни, чтобы не давать отчета на суде за многие дни жизни продолжительной. Для чего готовишь себе долгое и тяжкое мучение, желая до глубокой старости продлить грешную жизнь, чтобы за долгое пребывание здесь приять великое и продолжительное истязание? Глава 2. Потом пишут в завещании: "Желательно, и весьма желательно мне" – и за сим излагают свои распоряжения, выказывают великую щедрость к родным в разделе того, что уже не их собственность; и в той, может быть, мысли, что останутся в живых, многое назначают покровителям своим и друзьям, и, решение свое в предотвращение подлога утвердив печатию, умирают с искаженным лицом. Как привыкшие уверять о всем с важностью ложно говорят, будто бы смеются над здешним, по сущей же правде приходят в ужас при внезапно открывшейся им страшной и печальной стране. Ибо признаком насмешки служит улыбка, и ей надлежало бы обнаруживаться на лице умирающих, если бы над тем, что оставляют, смеялись они как над достойным смеха. А теперь, как принявшие горькое врачевство, морщат они от неприятности лицо, ибо душа по тому расположению, какое ощутила при открывшихся там опасностях, образовала отличительные черты на лице и видимою наружностью явно выразила сокровенную свою печаль. Природа соделала лицо наше зеркалом души, оттеняющим на себе образы, подобные расположениям, какие душа возбуждает внутри себя, страдания свои доводя до явных признаков. Так, скорбь обличается грустным лицом, радость узнается по лицу веселому, раздражение выражается суровостью – и невозможно на лице изобразиться другому виду, кроме того, какого требует то, чем занят ум. Глава 3. Ухищрение вскоре делается для всех известным, потому что лицемерие не может в точности представить образа истины и не в состоянии, когда обладает одна страсть, долго выражать на лице свойственное другой страсти. Ибо хотя усиливается отличительные черты одной заменить чертами другой, однако же не имеет сил долго сохранять притворный вид, потому что лицо быстро изменяется и принимает тот образ, какой по сострастию дает ему живущая внутри страсть. Думаю, что и пять дев, которых Священное Писание наименовало юродивыми, принадлежат к сему разряду. Имели они при себе светильники девства, но не принесли в сосудах елея, который влажностью своею питает обыкновенно светильню светильника; и за сие справедливо получили наименование юродивых, потому что, преуспев в трудном и почти невозможном – в девстве, вознерадели о малом и крайне удобном, боролись с преобладающею силой естества, обуздали неистовое вожделение, угасили пылающий пламень сластолюбия, мудрование плоти подчинили закону духа, невредимо попрали горящие угли – напоминания страсти непотребства, но пребыли бесчувственными в сострадании к нуждающимся, где не требовалось ни труда, ни пота, ни утомления, но одно изволение без изнурения сил могло привести мысль в исполнение. Превозмогли они страсть, с трудом одолеваемую и многих приводящую в борение, но пали там, где одна сила произволения без труда совершила бы предположенное, и светлость девства затмили мраком любостяжания. Посему в смятении бегали по торжищам, тогда ища елея, когда продающие заперли двери. Ибо какая уже купля по окончании ее, когда не осталось имеющих в чем-либо потребность и никто не делает выгодного договора с требующим елея, – потому что торговля кончена и продажа необходимого каждому сделалась невозможною? Если же для дев столь многие труды охранения чистоты, поелику не было милостыни, сделались бесполезными, и остались они вне брачного чертога, взывая жалобным голосом: Господи, Господи, отверзи нам, и услышали, что жених внутри, как бы раздраженный, изрек гневное слово: "Аминь глаголю вам, не вем вас (Мф. 25, 11, 12), откуда вы", то какое, по справедливости, слово (и каким гневным и суровым голосом произнесенное) услышат те, которые кроме немилосердия одержимы тысячами других пороков? Конечно, сие, столь грозно людям подобного рода изрекаемое слово: Идите во огнь вечный, уготованный диаволу и аггелом его: взалкахся бо, и не дасте Ми ясти (ср.: Мф. 25, 41, 42). Для дев достаточным наказанием служило заключение для них брачного чертога; сие-то одно, что не вместе они с мудрыми девами, мучило их; болезненною была для них самая мысль, когда рассуждали, какое наслаждение внутри чертога. А сии вместе с тем, что лишены всякого доброго утешения, потерпят неизбежное и тяжкое мучение, наказуемые сугубыми муками, – с одной стороны, мучением в огне неугасимом, а с другой – скорбью раскаяния, какую обыкновенно блаженство других производит в имевших возможность вкусить сие блаженство, но не вкусивших по собственному нерадению, а такая скорбь терзает душу не меньше внешнего мучения, истязующего тело огнем. Глава 4. О, сколько возвышало милостивых сострадание! О, сколько унижало немилостивых жестокосердие! Первых вводило в Царство Ангелов, последних низвергало вместе с демонами и с диаволом в геенну огненную. Так полезно уделять другим, так вредно не делиться ни с кем! И это весьма справедливо, потому что первое близко к Божью человеколюбию, второе же недалеко от сатанинской зависти. Кто не оказывает жалости к единоплеменнику, алчущему, угнетаемому и теснимому жадными ростовщиками-заимодавцами, тот не пришел ли уже в состояние демонов и не справедливо ли осуждается с ними на общее мучение, став сообщником злобы тех, с которыми не имел общего естества? Так сотворенный по образу Божью человек именуется и скотом, и зверем, и пресмыкающимся, в лукавом навыке поревновав тому, чем не был он по природе, и из естественного благородства перешедши в неестественное неблагородство. Видишь ты, человек, что одинаковый с тобою по роду лежит на земле, среди торжища, бездомный, бесприютный, без куска хлеба, не имеет ни под собою, на земле, под иссохшими боками подостланного рубища, ни вверху покрова, защищающего от стужи или зноя, на открытом воздухе равно принимает на себя и падающий снег, и солнечные лучи, принужден обнажать пред всеми тайны естества, не может от долгого неядения к выраженью прошений употребить в дело голос, но движением руки и мановением едва уже движущихся бровей объясняет знаками свою просьбу, от оскудения тяжело дышит и едва переводит дух, – видишь и проходишь мимо, побуждаемый к поспешности, может быть, наступившим временем принятия пищи, и ощущаемая тобою потребность не преклоняет тебя к состраданию, не побуждает снизойти к голодному собственный твой голод, который твоими огорчениями, впрочем не достигающими до подобной нужды, научает тебя и чужим страданиям. У тебя, может быть, не прошло вчерашнее опьянение, в ненасытном чреве не испарились во множестве наполнившие его яства, но отрыгаешь еще зловоние, тот один плод справедливо приобретя от предшествовавшего удовольствия, что сам ощущаешь неприятность выдыхаемых испарений, потому что Создатель такое устройство дал естественным отправлениям нашего тела, что запах, выходящий из уст, принимает в себя ближайшее к устам – обоняние; и сам человек прежде других исполняется от себя неприятного ощущения. А его после многодневной скудости на встретившуюся случайно пищу заставляет неудержимо кидаться голод, который должен тотчас удовольствоваться одним куском, потому что с давнего времени отучен он от обильного продовольствия и по необходимости недостатка понемногу приобрел невольную способность ограничиваться малым. Притом не рассуждаешь ты, что он для тебя – Лазарь, не рассуждаешь, потому что не позван ты еще на суд и не видишь его на лоне патриарха; впрочем, увидишь, не сомневайся в этом. Ибо и одинаково подвизавшиеся приемлют в удел одни и те же места, и предавшиеся одинаковым беззакониям осуждаются на одни и те же истязания. А ты нечествуешь более и самого богача. Он дозволял, по крайней мере, Лазарю спокойно лежать, не отгоняя от дверей своих, терпеливо имел всегда пред глазами неприятный вид покрытого струпами и смрадного тела, представляющего гнусное зрелище непрестанными истечениями гноя, который с жадностью лизать сбегались псы и затруднительным делали проход входившему в дом богачу, никогда не отгонявшему ни их, ни того, для кого собираясь, затесняли они дорогу. Ибо если бы делал он и это, как и прочее, то было бы сие написано. Поелику же не поступал он так, то умолчено о сем в показание, что и в весьма порочных людях есть светлая искра естественного благородства, сияющая собственным блеском, и хотя мрак порочных навыков омрачает ее, однако же не вовсе она угасает. А у тебя жезлоносцы одетому в рубища не позволяют и приблизиться даже к воротам, не дают ему места присесть или прилечь, почитая нищего предвещателем перемены на худшее и испрашивающий подаяния голос признавая зловещим предзнаменованием. Глава 5. И что говорю о Лазаре, умаляя достоинство нищего? Христос сказал, что в лице нищего приходит Сам Он и делаемое нищему усвояет Себе. Ибо говорит: Понеже сотвористе единому сих, Мне сотвористе (ср.: Мф. 25, 40). И чего же ожидает себе всякий отгоняющий и с бесчестием препровождающий от себя нищего, а в лице его – Самого Христа? Презирает он рубища, неблаголепно прикрывающие снаружи, и не видит сокровенной багряницы, означающей, что под нею Сам Царь? Смеется над малоценностью одежды, а не примечает достоинства образа? Берет во внимание нечистоту телесную, а не помышляет о чистоте душевной? Христос не сказал бы, что Сам Он в лице нищего, если бы в нищем не видел великого внутреннего достоинства. Да и ты, если бы увидел, что царь облекся в одежду простолюдина, устрояя что-либо полезное, и достоинство свое сокрыл под смиренною наружностию, то употребил бы все усилия и приложил всякое возможное старание, чтобы дарами и многими услугами сделать себя известным ему, хотя бы потребовалось пожертвовать ему всем имуществом и остаться лишенным всего достояния, зная, что милость при нужде удостаивается со временем великого вознаграждения. Почему же не умилостивляешь Судью твоего, Который желает ныне в благотворениях нуждающимся принять от тебя дары, чтобы тогда судить тебя снисходительно, за тайное даяние даруя явное спасение, подобно князю, который по снисходительности судится за деньги и явно представляет судящему его, чего надеется? И не ложный свидетель сему Господь, Который и молящемуся, и подающему милостыню говорит: Не воструби пред собою, якоже лицемери, но делай добро в клети твоей, и Отец видяй в тайне, воздаст яве (ср.: Мф. 6, 2, 4), не скрывает в молчании тайных даяний, но провозглашает о них всей твари и признает, что Им Самим взято полученное нищим, который употреблен в посредники, как домашний и знакомый. Понеже сотвористе единому сих, Мне сотвористе (ср.: Мф. 25, 40), – открыто сказал Сам Судия. И делается сие не по человеческому закону, но вопреки господствующему у нас порядку. В настоящем веке и князь при нужде отказывается от дара, предвидя опасность, потому что это есть татьба, и навлекает осуждение, и признавшийся, что отважился на сие, делается преступником, подлежащим наказанию. У нас и судящий – раб, и закон также рабский. А там и Судия судит со властию, как Владыка, не возбраняет Себе отменить наказание, положенное за вину, и признание во грехе прекрасно, потому что за признанием следует прощение, а не наказание, и дара не скрывают от Судии, потому что по превосходству Престола никто не может клеветать на человеколюбие, будто бы оказано оное несправедливо, и признать татьбою принятие дара, который в благодеяние и посредствующему нищему, и давшему подсудимому для того и дан, чтобы у одного удовлетворена была телесная потребность, а у другого исправлен был душевный недостаток и за немилосердие не был он немилосердно осужден на нескончаемое мучение. Или, конечно, как вымышленной басне, смеешься ты угрозе судом будущим? Но не будешь смеяться, испытав, хотя и посмеваешься теперь, слыша. Тогда встретит тебя наказание и постигнет безотрадное мучение, когда оплакивающий свое безрассудство нимало тем не поможет себе, увидев, что предвозвещенное истинно, и усмотрев, что неоткуда уже ему примыслить себе помощь, как и тем, которые здесь на целой земле рукоплескали себе, что имеют власть беспрепятственно наслаждаться, и говорили: Да не прейдет цвет весны: увенчаим нас шипковыми цветы: вина дражайшаго и мира исполнимся: везде оставим знамение веселия (ср.: Прем. 2, 7–9). Глава 6. Таковы подавившие в себе предощущение будущего: они хотят невозбранно иметь в своей власти все, что им по сердцу, опрометчиво отваживаясь на то, что им представится, потому что нет у них рассудка, удерживающего несправедливые стремления. Но по преставлении отсюда на суд дознают, какая страшная там ответственность за содеянное здесь, увидят, что обижаемый ими праведный нищий имеет великое дерзновение пред Судиею, и с раскаянием начнут иную болезненную песнь. Ибо, как сказано, рекут в себе кающеся: сей бе, егоже имехом в посмех и в притчу поношения. Мы, безумнии, житие его вменихом неистово и кончину его безчестну: како вменися в сынех Божиих, и во святых жребий его? (ср.: Прем. 5, 3–5). Так говорящими представило их Божественное Писание, сим и последователей их вразумляя и научая иметь великое попечение о нищих как о праведных. Ибо надобно убедиться, что подлинно праведны те, которых Господь не не удостоил признать равночестными Ему, может быть, и для того, чтобы, приведя сим в стыд горделивых, преклонить их к состраданию, когда не склонила их к милосердью однородность. "Если, – говорит Господь, – не милуешь его по естеству как сродственного тебе, то услужи Мне по достоинству". Так досточтимостью собственного лица делает досточестным и униженного нищего, побуждает к усердью в благотворительности, оказываемой не кому-нибудь неизвестному и неславному, но благородному, достойному уважения, другу Его Самого. Как жалкий вид просящего не побуждает к скорому подаянью или делает, что оно бывает скудно и соразмерно с состоянием принимающего, так признанное по наружности достойным уважения вызывает на щедрую милость, чтобы несоответственною малостью дара не оскорбилось оказавшееся достойным внимания. И все Апостолы, Пророки, праведники, а паче всех Господь, заботливо увещевая, повелевают творить милостыню. Одни говорят: Раздробляй алчущым хлеб твой и нищыя безкровныя введи в дом твой: аще видиши нага, одей, и от свойственных племене твоего не презри (Ис. 58, 7); другие же: Доброе же творяще, да нестужаем си: во время бо свое пожнем (Гал. 6, 9); один говорит: Грехи твоя милостынями искупи (Дан. 4, 24); а другой: Милуяй нища взаим дает Богови (Притч. 19, 17); и Господь сказал: Сотворите себе други от мамоны неправды (Лк. 16, 9); и еще: Блажени милостивии: яко тии помиловани будут (Мф. 5, 7). Но о милостыне не радят, как будто никто ничего не сказал о ней, и глубокому забвенью предается она: потому, может быть, что многие почитают себя непричастными никаким грехам и, как во всем преуспевшие, не имеющими нужды в милости. Но если бы сие было справедливо, то мечтающие о безгрешности должны были бы уподобляться в человеколюбии Богу и оказывать милосердие всякому в роде человеческом, по какой бы то ни было причине бедствующему, если не в чаянии вознаграждения, то по побужденью доброго навыка, потому что Бог, ни в чем не имеющий нужды, ради нашей пользы прилагает ничем не вознаградимое попечение, по естественному милосердью милуя всякого, имеющего нужду в милости, солнце свое сияя на злыя и благия и дождя на праведныя и неправедныя (ср.: Мф. 5, 45), а равным образом научая и тому, что надлежит оказывать милость без различия всем, каковы бы они ни были: злы или добры. Ибо нуждающегося в благотворении должно удовлетворить во всем потребном, что для него нужно, а не судить о нем, вправе ли или не вправе получить он это. Вместе с праведными и неправедный как пользуется солнцем и дождями, так удостаивается и милости от людей, потому что и в неправедных, при самом устроении их, всеяно нечто Божественное и сим научают они оказывать благость, подобную Создателевой. Глава 7. Но в жизни нашей никакого нет единообразия. Одни не довольствуются заботами о богатстве, от великой попечительности об имуществе не имеют времени для сна, по слову сказавшего: Насытившагося богатством земли не оставляет оно уснути (ср.: Еккл. 5, 11): всячески высчитывает он доходы, расчисляет месячный рост, все продолжение ночи употребляет на то, чтобы, опустив что из памяти, не утратить и малой какой выгоды. Другие не имеют в достатке и необходимого, пребывая без пищи, с пренебрежением к этому предаются сну, и великое для них приобретение продлить беспробудность сна, оставаться нечувствительными к своей скудости. У одних позлащенные огромные дома стоят пустыми, без людей, служа обширным обиталищем воронов и сов, а может быть, и губительных демонов, а у других для укрытия нет и в три локтя помещения. У одних служит даже на бесчестные потребности серебро, перекованное в тяжеловесные сосуды, назначаемые для принятия в себя мочи и нечистот чрева, а у других нет и глиняного черепка, в котором бы в жажде поднести воду к устам. У одних по варварскому безумью гниет дорогая одежда, а у других для прикрытия срама нет и рубища из лоскутков. У одних тесно на столе от снедей всякого рода, и земных, и воздушных, и водяных, ибо нет ничего такого, чего не вкушало бы сластолюбие, всюду распростершее всеуловляющие сети, в которые вовлекает обитающих в глубинах и близ самого эфира и уготовляет из них обильное наслаждение сластолюбцам, между тем как жалкое чрево отчаивается в возможности насыщения, оказывается уже недостаточным к тому, чтобы служить ненасытности неудовлетворимого пожелания, которого в неудержимом стремлении не останавливает наполнение внутренних сосудов, потому что пределом потребности почитает не удовлетворение оной, но одно то, чтобы не оставить ничего приготовленного. Почему как приемлющие сосуды при сем расторгаются и не выносят тяжести пресыщения, то сластолюбие при всем обилии остается неудовлетворенным, мучаясь жадностью при виде оставленного и жалуясь на малый объем чрева, не способного вмещать в такой мере, в какой оно желает, и всего того, что оно в неудержимом стремлении зияет жадно поглотить. А у других пожелание ограничивается одним куском, и отчасти удовлетворить потребности почитают они роскошью, потому что пресыщение заставляет примышлять многие новые одно за другим изобретенные удовольствия, даже и ненадолго не пользуясь удовольствиями привычными, если в том, что услаждает, не будет частых и непрерывных перемен, которые, поражая необычайностию, привлекают к себе ни на чем не останавливающееся пожелание и услаждают вкус то тем, то другим качеством; напротив того, скудость убеждает одно полезное признавать любимым, повелевая наполнять пустоту, а не услаждать вожделение. Поэтому ужели теперь кто из людей столько немилосердных, что проходили мимо и больных, которые лежали на распутиях, и тех, которые ходили по улицам, принужденные без стыда приступать к чужим дверям, и тех, которые, по непривычке просить, стыдились объявить о постигшей их превратности и решались втайне терпеть голод, но не соглашались показаться знакомым в несоответственном достоинству своему виде, – и тех, которые злострадали в рудокопнях и темницах, обремененные узами, принужденные тесать камни, и тех, которые в гробах на утесистых горах истощились в силах от падучей болезни и одни, предполагая, что болезнь их возбудит отвращение, не осмеливались входить в города и села из страха, что над ними не сжалятся и замечут их камнями, соблюдая себя от сей немощи, а другие, не имея и ног, чтобы ходить, и рук, чтобы ползать, безмолвно оставались все дома, подобясь древесным стволам, не имеющим сучьев, будучи лишены членов, потребных для всякого движения, – ужели кто, видя и их из такого злострадания переселенными в покой, и себя, из такой роскоши перешедшим на мучение, не скажет, что суд Владычный праведен? И может ли прийти ему на мысль с молением своим обратиться к Судии, когда сам он нечувствителен был к мольбам нуждающихся, всегда поступал с ними жестоко и самая совесть еще прежде Судии осуждает его в прежнем бесчеловечии? Но этот человек, который делает насилия, грабит, самоуправствует, поядает, скрывает, гонит, заточает, преследует клеветою, уводит, уносит, порабощает, повсюду возмущает жизнь всякого, не оставляет не приведенным в действие ни одного вида зла, пока власть и сила дозволяют ему делать это, без сомнения, стремглав низвергнется на самое дно тартара, обличение в стольких грехах признавая для себя тягостнейшим мучительных истязаний. Подлинно, это приличный конец для тех, которые могущество свое употребляли не на благодеяние, но во зло ближнему, стяжания свои оставили другим на препровождение роскошной жизни, а себе приобрели вечное мучение.