Наставления Феофана Новозерского (10)

613. Когда уже приняли оную должность, скучать не надобно, и не заниматься мыслями о невозможности исправить сей трудной должности по нынешним строгим обстоятельствам. Сия мысль будет вам наводить во управлении дел мрачное замешательство, и неспособность в делах, требующих скорого исправления; сия мысль от врага, чтоб навести на вас искушение душевное и привести вас в печаль, прискорбие, в задумчивость и расслабление телесное, что случается со многими. Но как вы объясняете в письме своем ко О. И., что полагаете едину надежду на Создателя, то не должно сомневаться в получении помощи Божией. Он изволил чрез Пророка сказать: "призови Мя в день скорби твоея, и изму тя, и прославиши Мя (Пс. 49, 15). 616. Благоденствие и сладость временная не что другое, как одна мечта. Плакать должно о том, чтоб не лишил Господь вечного блаженства. Настоящая жизнь наша есть жизнь вечная. Там наше и богатство, честь и слава. А когда Господь позовет нас в будущую жизнь, где она? на небесех. Какое расстояние от земли до небес? Кто может постигнуть? однако, должно оный путь совершать без провожатых, никто нам спутниками быть не могут, и самые ближние. Итак, не изнуряйте себя плачем и печалью о временном, а лучше говорите всегда: как Тебе Создателю моему угодно, так и да будет. Святой Давид говорит о себе: "помянух Бога, и возвеселихся" (Пс. 76, 4). От огорчений в здешней жизни никто свободен быть не может, но только и утешения нам, как един Господь Бог; к Нему должно прибегать, Его просить милости. Вы, когда надобность потребует, П. Я., что сказать, сперва помолитесь Господу сими словами: Господи! вложи в сердце супругу моему, чтобы он исполнил просьбу мою или совет мой. Итак, ежели Богу угодно и вам полезно, то может и исполнить. А ежели не исполнит, то сказать себе.- Господи! да будет воля Твоя. Примечательно, что где в доме несогласие, а паче между братиями, тут никакое пособие стороннее не помогает; потому что не в том упражняются, чтоб трудиться общими подвигами, а только чтоб кто сколько может себе присвоить и утаить. И чрез то домы приходят в упадок. Даруй, Боже, чтобы между родными вашими было согласие; пусть молятся Господу о ниспослании на них богатой милости своей; а притом, чтоб наблюдали чистосердечие и труды, и так Божие благословение на них да будет. Детей ваших обучаться Бог благословит. 617. Пишете вы о лишении своего супруга нечаянною смертью, и о сем сокрушаетесь сердечно, что не напутствован по христианскому долгу; но как известно его расположение к добродетельной жизни и усердие угодить Господу Богу, то нет сомнения о получении милости Божией. Он был истинный христианин и сын православной Церкви хотя бы что и погрешил при исходе, не исповедал свои грехи, то Церковь святая приносимою к Господу Богу жертвою и молитвами испросит отпущение грехов. Излишнюю печаль отложите, также и о детях ваших: "возверзи печаль свою на Господа" (Пс. 54, 23). Он вдовам и сиротам Отец, и промысленник, и питатель; Его просите, яко Отца своего милосердого, и говорите в себе: "в скорби помянухом тя, Господи! Не остави мене, Господе Боже мой! ниже отступи от мене, Господи спасения моего!" Возмогайте о Господе и в державе крепости Его. 618. Имена, в письме вашем написанные, внесены в синодики, в заздравный и заупокойный. И молитвы Господу Богу приносятся о живых, чтобы Господь Бог продолжил лета жизни, о усопших, чтоб Господь Бог удостоил царствия своего небесного. Притом просите наставления, как жизнь провождать. Я с моей стороны чрез сие мало нечто упомяну нужное ко спасению вашему. Первое: должно иметь веру правую; второе: дела добрые. Оглавление Духовное завещание отца Феофана 10). Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Старость, а притом и болезни предвещают мне близкий конец временной моей жизни, переселение уже не на временную, а на вечную жизнь. Юные лета мои, признаюсь, наполнены были греховною горестью. Но Господь дал мне время довольное для покаяния, яко долготерпеливый и многомилостивый, ожидая обращения моего. Но и ныне при последнем конце жизни моей, что могу сказать в оправдание себя пред Праведным Судиею, когда и правоты наши судимы будут (Псал.74, 3)? Только это: «Господи! не вниди в суд с рабом Твоим «( Псал.142, 2). Что касается до великих благодеяний полученных мною в жизни моей от Пренебесного Отца и Создателя нашего,— не могу по достоинству принести Ему от грешных устен моих благодарения. Сколько раз сохранил Он меня в смертных случаях, без ужаса вообразить не могу. Но слава и благодарение да будет благости Его, яко сохранил мя даже до старости и престарения. При сем прошу живущих во святой обители сей братий, а паче постриженных мною, и прочих вне обители усердствующих к ней, молиться о мне ко Господу, да не низведен буду по грехам моим на место мучений, но да вселюся в селениях праведных, идеже есть свет невечерний, и жизнь бесконечная и неизменяемая во веки веков. Введенное мною, по благословению Высокопреосвященнейшего Гавриила Митрополита Новгородского и Санкт-петербургского, в сей обители общежитие, как было при мне, так и по смерти моей должно оставаться без всякого изменения. II ежели исполнено будет сие мое завещание, то Преподобный Отец наш Кирилл исходатайствует нам благословение Божие и не только временная благая, но паче царствие небесное, которое уготовал Бог любящим Его. Имение, принадлежащее мне, почитайте не моим собственным, а обительным. Во все время настоятельства моего я ничего не присваивал себе, а оставлял для пользы и устроения обители; и потому родственникам моим ничего не отказываю; денег у меня спрятанных нет; и не думайте искать якобы сокровенных. Еще завещаю, когда Господь благоволить мне отойти от здешней жизни,—гроб, в котором положено будет тело мое, ничем не красить и не обивать, а просто сделать из досок; человеку грешному и сего много. О прочих вещах, как-то:: о крестах, книгах, одежде и о процентной сумме по банковому билету прилагаю при сем особливое завешание. Сие писал я при изнеможении моих сил еще своею рукою, и утверждаю. Архимандрит Феофан. 549. Вот я передаю вам то, что сам слышал, как сам научился: слышанное, от старцев простых и неученых, и говорит вам неученый. 550. Я, признаюсь, прежде ничего не мог говорить, никому ничего! А когда пришла нужда явилось и слово. Оглавление Записки о. Феофана, архимандрита Кирилло - Новоезерского монастыря, бывшего келейника преосвященного Гавриила, митрополита Новгородского и С.-Петербургского (из журнала «Странник», 1862 г, февраль) В монашество пошел я 18-ти лет. Прежде думал я оставить мир, но все откладывал. А как началась моровая язва (1775 г.), то и собрался поскорее. Скажу вам, каким мы делали свое начало (т.е. первые опыты в монашеской жизни): мы искали, где бы жестокая жизнь была, подольше службу выбирали — в Саровой пустыни; нет, еще слабо! пошли к о. Феодору в Санаксар. Обитель без ограды, забором огорожена, церковь маленькая, волоковые окошки, внутри и стены не отесаны, и свечей то не было; с лучиной читали в церкви. И платье-то какое носили! балахоны! Один смурый кафтан был для одного, который для покупок выезжал. Начало-то недостаточное и трудное! В лаптях ходили; одни были мелко плетены, а другие - крупно; так и лежали: одна кучка маленькие, другие - крупные. Ноги обвертывали онучами из самых толстых изгребней, а босиком не ходили. Придут к о. Феодору: «что, благословите взять ступни»,—и велит самому вы-брать из маленьких, и выберут; отец Феодор позовет. «поди-ка сюда», и возьмет у него. Случилось это и с о. Игнатием: и у него отбирал частые ступни и бранивал за то, что на лапти прельстился; а Игнатий был из придворных. Начнут (братья) говорить: «живи, живи, а и в этом-то утешенья не сделают! В каких-нибудь ступнях!» Услышит это о. Феодор, призовет: «что вы там?»—«Да вот, батюшка, какое смущение, и в этом-то утешения не сделаете». Начнет представлять: «что вы из эдакой безделицы теряете спасение!» Да мы жили у старцев духовных. Я с Макарием в одной келье жил; ему больше всех искушения было от о. Феодора. О. Феодор нарочно искушал братий, и тем, которые любили разбирать платье, давал балахоны худо сшитые, с долгою спиною, или и заплатами. Один из таких балахонов о. Феодор и дает о. Макарию,—тот смущается, придет к о.Феодору, показывает, как на нем сидит балахон, какая спина несоразмерная. О. Феодор начнет увещевать: «зачем пришел в монастырь? да есть ли разум? Что вы, чем занимаетесь? Лишаетесь милости Божией! Что вы, занимаетесь чем?—тряпками! А надобно заниматься, душу-то свою очистить, чтобы ни к чему временному не пристраститься!» А после и привыкли. А чтобы при себе что-нибудь иметь — ничего уж не было! Огня в келье никогда не бывало. А послушание было такое, что я сам и полы мыл, и щепки собирал, и ложки мыл, и пищу варил; сами караулили по ночам, походим, да поклонов несколько земных и положим—помолимся. А всенощная продолжалась в Санаксаре 7 часов. Когда закладывали в Санаксаре церковь, где алтарю-то надобно быть, вдруг прилетел рой пчел; о. Феодор велел о. Герасиму огрести в улей, и с того времени все пчелы в монастыре. Смущались некоторые, что о. Феодор двумя монастырями управлял: своим и женским Алексеевским, который он завел. Ходили к знаменитому схимнику Досифею в Киев, говорили, что о. Феодор два монастыря—мужской и женский—имеет под своим управлением. «Вы слабости какие в нем заметили?»—«Нет, он строгой жизни». - «Недостатки что ли какие есть?»—«Нет, никаких».—«За кого вы его почитаете?» — «За святого». —«Что, он грамоте знает? »—«Ученый» . — «Что вы сомневаетесь! не сомневайтесь! Умная голова не только два стада, и десять может пасти!» Так и успокоились. А отец-то Игнатий раза два к преосвященному при мне уже бегал, и когда был поставлен иеродиаконом, то с вечера примочил волосы, заплел да после и расчесал, надел парчовой стихарь, а в лаптях! Как сталь на амвон, о. Феодор его подозвал; «ты, говорит, павлин, хвост-то распустил, посмотри на ноги-то; поди, сними-ка стихарь-то!» Тот оскорбился и убежал ночью в преосвященному Иерониму жаловаться, что пристыдил, посрамил меня, а преосвященный и прислал его к о. Феодору, чтобы на поклоны поставить. О. Феодор никого из братий не удерживал в монастыре силою, и говорил: «у меня ворота отворены для всех, кто хочет выходите»; а уж не терпел слева «не хочу», и слышать не мог. Однажды о. Феодор, по окончании трапезы, остановил всю брагою, и сказал: «ну, отбирайтесь: кто хочет в пустыню—на одну сторону, кто со мною—на другую!» Поотобрались; кто пожелал в пустыню, со всеми последовал худой конец, потому что оставили послушание, а были все такие молитвенники, постники! Из тех, которые не послушались последовать учению о. Феодора и вышли по своей воле в пустыню, почитая пустынную жизнь удобнейшею к посту, молитве в безмолвии, первый был послушник, поручик, назывался Петр Борисович. Он, вышедши из Санаксара в лес, жиль в уединении три года; потом не имея советника, принял словеса Господни: «аще рука твоя десная соблазняет тя, отсецы ю», по неразумию своему, в противную сторону, чтобы исполнить самым делом, и таким образом отсек левую руку по состав; но как кровь сильно полилась, то ему кто-то грозно сказал невидимо,— видно, что Ангел Божий,—какую ты дерзость сделал! завяжи рану, умрешь! Он тотчас ее завязал, и большой болезни не чувствовал. Отец игумен Назарий, саровский пустынник, а после был Валаамского монастыря игуменом, услышав о сем, нарочно из Валаама приезжал в больному в лес и взял его в Валаам; там он и пострижен и наречено имя ему Павел. Пожив несколько времени, скончался там а отец игумен Назарий из Валаама, по увольнению от настоятельства, переселился паки в Саровскую пустынь там в отшельничестве и скончался и погребен в монастыре. Второй послушник, Василий Иванович, имел чин поручичий же, по фамилии Макаров, вышедши из Санаксара, пошел не в пустыню, а пришел в Москву и, по просьбе его, принять был в Новоспасском монастыре и, прожив несколько времени, представлен был к пострижению, и уже и указ был получен, чтобы постричь его. Он, готовясь к оному, сталь чистить свою келью, в как за печкою было много сору, он стал выгребать его, и нашел там чулок с деньгами: мысли его поколебались—отвязался от пострижения. Один господин ходил к нему для духовной пользы, и пришел в монастырь видеть его пострижение. Василий послушник сказал ему, что он пострижения принять не хочет, а еще хочет пожить в мире. Господин, как одинокий, стал его к себе для житья звать; дом его был в Москве в приходе св. великомученика Никиты на Вшивой горке за Яузою. Итак, Василий, отказавшись от пострижения, перешел к нему в дом. Церковь была близко и служба повседневная. И начал жить. По некотором времени, господин стал его просить, чтобы съездил в Петербурга об исходатайствовании ему чина. Василий согласился; господин одел его по приличности в офицерское платье и напутствовал деньгам. Он приехал в Петербург, нашел уединенную квартиру. В той же квартире в другом покое случилась одна вдова с дочерью; она, спустя несколько времени, узнавши, что он ведет себя кротко и смиренно и что холост, стала ему представлять, чтобы он согласился дочь ее взять за себя в замужество. Он, забыв предсказанье о. Феодора, женился на сей девице и, по окончании порученного ему дела, человека, данного ему от господина, отпустил к нему, а сам остался в усадьбе тещиной, которая находилась в Тихвинском уезде. Но жена немного пожила с мужем и скончалась. Василий, тогда оставя мирскую жизнь, вступил в Тихвин монастырь при архимандрите Игнатии, с которым жил вместе в Санаксаре, тут был пострижен, переименован в Виталия, и стоял у свеч в соборной церкви вторым свечником, где и скончался. Третий послушник, Алексей Андреевич из города Кинешмы. Какого званья был отец его, неизвестно, но, как слышно, был человек достаточный. Алексей, по выходе из пустыни, пришел к отцу, стал просить отца, чтобы поставить ему келью в саду; отец с радостью это исполнил, —и начал жить и поститься, и до того дошел, что уже стал забываться. Раскольники, узнавши о его жизни, приходили к нему и начинали склонять его в свою секту, постригли его и по раскольничьи одели. Родитель его оставил на его волю, но, видно, Бог помянул труды его, не допустил его в прелести умереть: один послушник Санаксарской пустыни, из купцов, Филипп Филиппович, быв уже в Флорищевой пустыни, узнав об Алексее послушнике, так как в Санаксаре вместе жили, захотел его навестить, пришел в город Кинешму и в дом к родителям его; и как пришел к нему, увидел его изнемогающего и одетого по раскольничьи,—Филипп сказал ему: «ты прельщен от раскольников; видишь, уже ты при конце жизни; обратись к св. Церкви, исповедайся и причастись св. Таин». Хотя он и говорил, что староверы наставили его на истину, однако Филипп ему сказал, что они сами погибают и других в погибель влекут; итак, с помощью Божьею, привел его в чувство,—призвали священника: он, исповедав его и причастив св. Таин, обнадежил милостью Божиею. Поселе сего вскоре и скончался и погребен при церкви при послушнике Филипп. Сколько я видел! все в одно время жили старцы, - высокой жизни были: отец Паисий, о. Клеопа, жили сперва в Афонской горе в уединении, да трудно очень, вышли в Молдавию, отец Клеопа в Россию. Он было хотел опять возвратиться в Афонскую гору, думал как в Молдавии, поехал, да и все тут, а его поймали. Преосв. Сильвестр велел его оковать, наземь заставил возить месяца два. Посмотрел, посмотрел о. Клеопа, не спрашивают его, написал письмо в преосвященному; письмо-то и до сих пор хранится в Песношской обители. Преоосвященный, прочитав письмо, позвал его к себе. «Зачем ты ушел? »—«Я не с тем пошел, чтобы с худым намерением, а с тем, чтобы удалиться от молвы; мы в Афонской горе привыкли в уединенной жизни. - О. Кле-опа прямо ему сказал: «ежели ваше преосвященство не оставите епархии, вы не спасетесь»! Преосвященный говорит: «я пойду к тебе в Песношский монастырь».—«Нет, не уживетесь, а возьми себе Воскресенский монастырь». Да вот этот Клеопа жестокую жизнь провождал: у него ноги претолстые были (т. е. отекали); 7 часов всенощная была; такой охотник был петь! дремлет, а и сонный-то поет и читает! Так иногда вздремлет, что только что не упадет до земли. Он сверх поученья (положенного по уставу) свое поученье сказывал во всенощную-то. Преосвященный Сильвестр, когда был у Потемкина в Москве, тогда тот рассказывал: «в Молдавии каше отцы! высокой жизни, почтенные! Здесь таких нет!» Пр. Сильвестр говорит: «нет, есть, да только они не видны». «Кто такой?» - «А вот Клеопа» Светлейший говорит: «представьте мне»- Преосвященный сказал ему, где его искать—У купца Матвеева квартирует. У Матвеева столь открытый был для всех странных. Светлейший карету послал; они обедали. Спрашивают: «который тут из вас Клеопа» —«Я. На что»?—«Да светлейший прислал за вами». Удивляется, почему узнал светлейший. «Хорошо, говорит, я приеду» У меня есть своя повозочка».—«Нет, без вас не велено приезжать.» Принужден был ехать. Увидел преосвященного. «Это вы меня ваше преосвященство, затащили сюда, старика»! Начали говорить,—понравился Потемкину; светлейший хотел его представить Государыне, а он скорее убрался в Введенскую пустыню. На дороге, когда он ехал туда, солдат жестоко бил его. Офицер, знакомый Клеопы, это увидал и спрашивает: «за что он бьет»?—хотел этого солдата наказывать, но о. Клеопа упросил его: «не троньте,—Бог приказал. Клеопа, не тщеславься! ездил в карете! был во дворце»! Отец Клеопа в лесу жил; было с ним двое учеников: один Лука, в Давидовской пустыне живущий, а дру-гой Матвей—после удалился в Афонскую гору. Хлеба недостало,—стали проситься ученики: «батюшка, отпустите нас в деревню попросить хлеба».— «Подождите»! День прошел, другой, и третий настал, —просят опять, чтобы отпустил их. «Подождите, завтра отпущу вас». На третий день ввечеру, на паре лошадей приезжает человек и спрашивает: «где этот Клеопа»? Всего навез: и пшеничной муки, и ржаной, и масла коровьего, и постного, и крупы. Смотрят, каким образом он приехал—дороги-то нет, лес привеличайший, частый, по зарубам ходили. Да много на него (о. Клеопу) и искушений-то было! Был иеромонах Паисий—такой простой, препростой был! Поехал он в Москву покупать, лошадей-то у него и увели; да вор-то и приезжает на них в монастырь; увидели; узнали их, —спрашивают: где вы их взяли? Ведь это монастырские лошади! Привели их к о. Клеопе. «Где вы их взяли»?спрашивает их Клеопа—«Виноваты; увели» - «Ведь вот вас теперь надобно под суд отдать. Да что вы нужные, что ли»?—Недостаточные.—«Ну, так возьмите одну себе». В другой раз в полночь пришли воры в церковь; но как только они вступили, то как будто гром какой сделался, и они все попадали и лежали так до рассвета, а поутру приходят и раскаиваются о. Клеопе, и говорят: нечего нам делать. Воронцов, генерал-губернатор, прислал спрашивать о. Клеопу, чего ему надобно—земли, рыбных ловлей? «Кланяйтесь г. генерал-губернатору; благодарю за усердие; скажите, что для меня нужно земли три аршину - более не надобно, так у нас столько-то есть, а рыбу мы у мужиков покупаем»... Хотел один купец строить им каменную ограду; 30 тысяч денег давал. «Кланяйтесь, благодарю за усердие. Если ему угодно, пускай строит». Тому показалось обидно, в Сарову пустыню и отдал. Клеопа скончался более 70-ти лет. Виду он был такого: лицом кругловат, сед, сух, всегда плакал. Он сам записался в синодик и сказал, в какое время умрет. Он любил день 40 мучеников, —в этот день и умер. Жизнь он прежестокую вел; был из малороссиян, из Киева, жил в Афонской горе; о себе сказывал, что в юности чистоту соблюл и никаких плотских грехов не знал, а потому исполнен был благодати Божией. По смерти его было особенно-важное исцеление: одна дьячиха испорчена была,—лечили несколько лет, привезли в монастырь, велели взять земли с его могилы и напиться. Как скоро выпила, тут же живою ящерицею вырвало ее. О. Клеопа был прозорлив: О. Игнатий, который был в Флорищевой пустыни казначеем, ехал из Флорищевой пустыни в Петербург и заехал к о. Клеопе. «Ты, говорит, - здесь после меня будешь настоятелем»,—и надел на него крест. «Да это, батюшка, архимандричий крест».—«да будет!» говорит: и все это сбылось по словам о. Клеопы в самое короткое время- Отец Игнатий, возвращаясь из Петербурга, заехал в Введенскую пустыню, но не застал уже в живых о. Клеопы. Братья стали просить о Игнатия, чтобы был у них строителем, и по просьбе их сделан был. Но как Песношский монастырь, в котором и мощи пр. Мефодия под спудом почивают, запустел уже совершенно, то преосв. Феофилакт переяславль-залесский стал просить о. Игнатия, чтобы перешел в Песношский монастырь, и о. Игнатий переселился в этот монастырь, а с ним и о. Макарий перешел туда же, который после о. Игнатия был архимандритом, а о. Игнатий взят был на архимандрию в Тихвин монастырь. Крест, который надел на него о. Клеопа, первый надет был по произведении его во архимандрита. Да, о. Клеопа жизни подлинно святой был. Он всегда был в молитве и читал книги Ефрема Сирина, Иоанна Лествичннка. Общее правило о. Клеопы было полтораста поклонов поутру и после вечерни полтораста поклонов. У о. Клеопы позволялось с белым хлебом, кто мог, на трапезу ходить; и сам идет на трапезу с белым хлебом; другие не роптали, и блины у него пекли. Одинаково нельзя вести всех; иных грубая пища может привести в изнеможение. Одни пришли из бедности, от трудов в покой, другие от богатства, от нежного воспитания; для последних и то за велико вменится, что они оставили богатство. А брашно и питье не поставит нас пред Богом. В Введенской пустыни однажды случилось вот что: один послушник сказал, что Он видел очевидно явление. О. Клеопа велел искусить его, немножко пожурить со стороны; тот смутился, почел за оскорбление, пришел к о. Клеопе и говорит: «я не могу жить, меня оскорбляют». «Как же ты говоришь, что удостоился видения а не можешь терпеть? Следовательно, это прелесть; в голову камень власть, поститься, на голой земле спать,— это пустое; научитесь от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, сказал Господь, а не чудес и явлений каких-нибудь обещал...» Сколько случалось мне знать мужей добродетельных! Великие старцы были, от которых я учился: Тихон воронежский, о. Феодор, о. Клеопа, можно сказать, что чудотворцы! Вот и преосв. Гавриил муж был добродетельный, премудрый, богослов и философ, а больше всего то, что угоден Господу Богу. Я сподобился послужить ему недостойный, Господь Бог привел меня послужить такому великому мужу; 10-ть лет жил я у него. В Саровой пустыни о. Ефрем человек простой был, словесного дара совсем не имел, чтобы дать какое наставление, а только поучал своею жизнью. Еще в Саровой пустыни Симон монах был—добродетельный, Иоаким иеромонах, что в Саровой пустыни большой холодный собор строил; Пахомий, Исаия, преосв. Никифор жизни святой был, преосв. Самуил, митрополит Киевский. Подлинно замечательные были люди и добродетельные!... О. Феодор, когда посылали его в Соловецкий монастырь, то сказал братии: «кто хочет, оставайтесь здесь (в Синаксаре), а кто не хочет, идите по другим монастырям». Я перешел к о. Клеопе (в Введенскую пустынь); туда поехали из Молдавии от о. Феодосия два монаха - Антоний и Арсений. Мне захотелось в Иерусалим; о. Клеопа не препятствовал, благословил. Я первый из высшей коллегии взял билет, другие, глядя на меня. 15-ть человеке сделали то же; но те пошли в Иерусалим, а я остался в Молдавии, на горе Тисман. Я желал во Иерусалим, но остановлен был о. Феодосием. Как мне желалось к о. Исаию! —нет, не допущен был. Мне говорит: не туда, а сюда ты зван. Чрез три дня меня постригли; и 7 лет в России был послушником. Игнатий жил со мною там (в Тисмане): ему хотелось возвратиться в Россию. Пустынник сказал ему, указав на образ Божией Матери, с ним принесенный: «откуда этот образ, будешь там». На Тисмане двои мощи — преподобного Никодима и ученика его Аркадия; место там уединенное; монахи собраны из всех наций, числом около 80-ти. Тут Потемкин-то конюхом был; он 11-ть лет в тамошних местах жил и в каком послушании, и терпении, и смирении! Этот о. Анастасий Потемкин преученейший был, по-французски и по-немецки говорить, также и по-латыни, и по-турецки, и по-волошски, а конюхом был, за лошадьми ходил, сукна ткал, горшки делал. Никто не знал, что он ученый; скрыл все свое благородство; там почитали его за сербянина и грамоте незнающим. Один монах узнал и говорит Феодосию: «да ведь это Потемкин у нас». О. Феодосий призвал его: «ты Потемкин? » - «Да, и, говорит, но уж теперь жить у вас не буду». «Бога ради, съезди ты в Россию к светлейшему, выпросить монастырь»: нам в Валахии нельзя было жить, как с турками замирье сделалось. Дали нам кибиточку, он на козлах сидел и колеса подмазывал, лошадей запрягал, а я сидел и не знал, что он Потемкин. Феодосий говорит: выбирай из братий, кого тебе надобно, — «мне дайте Феофана». Он написал письмо от себя, старец отдал мне, а сам кучером поехал и не сказался мне; а от кого послано было со мной письмо, тот будто у Феодосия в монастыре остался. В Киевской лавре был его дяд, кажется, иеромонахом, и ему письмо написал. Приехали в Киев. «Ну, слава Богу, говорит дядя, а мы думали его и в живых нет» Приехали в Москву к матери светлейшего, — он и ей письмо написал. «Ну слава Богу, говорит: а мы думали, его и в живых нет». Дядька его, живший с ним в корпусе, уже офицерский чин имеет, почту содержит. На эту станцию где был его дядька, приехали мы. «Куда вы?» спрашивает он нас. «Мы в село Никалаша», отвечаем ему. Станция-то эта была верст 30 от Никалаша. Станционный смотритель говорит хозяйке своей: «это Алексей Петрович!» А я, услышавши это, говорю ему: «что ты? это сербянин». К отцу его приехали; я подал письмо; он распечатал его, перекрестился и побежал к семейству своему. «Ну, слава Богу; а мы думали, говорить он, его и в живых нет, а он еще жив». Посадили нас, а все на него смотрят и говорят: «что он не говорит?» Я говорю: он сербянин и не умеет ни слова по-русски. В это время о. Анастасий говорить мне по-волошски: «я что то чувствую себя нехорошо; мне дурно,—проси для нас особую комнату». Я говорю: «не можно ли нам отвести особливый покой? с дороги отдохнуть хочется». Дали нам горницу, но в ней стеклянные двери. О. Анастасий говорит: «нам надобно как можно скорее сегодня выехать». Вошел его отец в нашу комнату. «Не можно ли сегодня отправить нас? » — «О, нет, отвечает тот; какую радость получили мы! целую неделю не отпустим!» Потом смотрит на о. Анастасия и говорит ему: «ты наш сын». О. Анастасий встал, поклонился ему, и ничего не говорит, будто не понимает. Я говорю, что «иногда человек на человека походит». — «Позвольте, говорить, снять вашу камилавку?» Посмотрел, нет, не он, — и вышел. Потом опять входить и обращается к нему: «Богом тебя заклинаю, скажи: сын ли ты наш?» О. Анастасий тут уже не устоял и сказался. Тотчас начали рассылать письма к родным о его приезде, уведомляли своих знакомых. Мы целый месяц прожили тут. «Отпусти хоть меня-то», «нет, говорит, я без тебя не остаюсь». А брат его, который теперь архиепископом-то, приехал из полку; 25-ти лет, а уже майором был; он все плакал, после убежал в Молдавию, в лесу жил; имя ему было Иаков Петрович; 9 лет пропадал; уж теперь и ему, слышно 70-ть лет, а он меньшой был. О. Анастасий после в Александро-Невской лавре жил, быль отенским игуменом. Когда Самойлов выехал из Петербурга, он выпросил его в Одрин монастырь белоградской епархии,—там у него вотчины были; я, говорит, тебя не оставлю. Тут о. Анастасий и скончался. Даже никто не знал в монастыре до самого дня его смерти, что он Потемкин. Старец он был добродетельный, премудрость исходила из уст его. В иеродиаконы меня произвели таким образом: когда мы приехали просить Софрониевой пустыни,—это было в первую турецкую войну,—тогда остановились в Саровской пустыне; туда приезжает преосв. Иероним владимирский и требует кого-нибудь из братий к посвящению. Строитель говорить: никого нет; на меня и указали. Сколько я ни отговаривался, не мог отговориться. Синодским указом определили меня там жить; я и жил тут, но только на время —дожидался выезда в Тисман. Синодским же указом перевели меня оттуда в Софрониеву пустыню; там жил около полутора года. Потом я очутился в Невской лавре. Назначали в Пекин охотников, —я и согласился; мне не хотелось жить в лавре-то. Требовали тогда шесть человек; Потемкин отрекомендовал, о. Анастасия; всех товарищей отправили, а и остановлен был. Но мне не хотелось быть в Петербурге, и просился в Алексеевский монастырь в Москву; петь не пустили, а велели жить в Петербурге. Сперва был я в ключарях, потом сделали меня братским ключником: канархистом был год, да ключником год: погреб братский с напитками был на моих руках; что выходило в год, у меня стало на полтора. Потом взят был к его преосвященству в келейники. Преосвященный первый год отчету от меня требовал, а потом уж и доказывали преосвященному на меня, что у Феофана деньги мешками стоят, кто ни придет, своими руками берет, — он только смеется и говорит, «ему легче раздавать-то». Я все составлял и напитки, и даже водки. Преосвященный Гавриил прозорлив был и великий святитель был. Однажды преосвященному жаловались на притеснение одного откупщика; преосвященный увещевал его быть человеколюбивым, но тот не послушался. Вышедши от преосвященного, он поехал, но лошади понесли и разбили, — он головою ударился о камень, тут и умер.