Августин, блж. Против академиков (3)

Глава VII. Против Академиков. Тогда я сказал: Насколько успокоительно удовлетворяет тебя, Лиценций, наша более длинная, чем я ожидал, речь? Ты слышал, кто таковы твои Академики? —Он, со скромною улыбкой и несколько взволнованный этим обра- 42 щением к нему отвечал: Мне жаль, что я с таким усилием утверждал против Тригеция, что блаженная жизнь состоит в исследовании истины. Самый вопрос этот так меня волнует, что я почти несчастен, и должен действительно казаться вам таким, если в вас есть сколько-нибудь человеколюбия. Но из-за чего однакож я, нелепый, мучу себя? Разве я боюсь чего, имея опору в такой справедливости защищаемого мнения? Во всяком случае я уступлю только истине. — Нравятся ли тебе, говорю я, новые Академики? —Весьма, отвечал он. — Итак, по твоему мнению, они учили истине? — Тогда он готовый уже согласиться, но ставший более осторожным вследствие усмешки Алипия, несколько смешался, а потом сказал: Повтори вопрос. —Истинно ли, говорю я, по твоему мнению, учили Академики? —И снова долго помолчав он отвечал: Истинно ли, не знаю; но вероятно. Ибо я не вижу чему более следовать. —А знаешь ли, говорю я, что вероятное они называли истиноподобным? —Кажется так, отвечал он. —Потому, говорю я, мнение Академиков истиноподобно? —Да, сказал он. —Прошу же теперь, говорю я, слушать внимательнее. Ели бы кто, увидев твоего брата, стал утверждать, что он похож на твоего отца, а самого отца твоего не звал бы: не показался ли он тебе безумным и нелепым?—И после этого он долго молчал, а потом сказал: Мне это не кажется несообразностью. —Когда я начал было возражать ему, он сказал: Прошу тебя, подожди немножко. Потом, улыбаясь, говорить: Скажи мне пожалуйста, ты уже уверен в своей победе? — На это я отвечал: Положим, что уверен; но ради этого ты не должен оставлять защиту своего мнения, особенно потому, что это состязание предпринято вами ради твоего упражнения и для сообщения уму гибкости в спорах. — Да разве я читал Академиков, отвечал 43 он, или настолько знакомь с науками, во всеоружии которых ты выступаешь против меня?—Академиков, говорю я, не читали и те, которые впервые защищали это мнение. А если тебе не достает учености и большего запаса сведений, то все же ум твой не на столько должен быть бессилен, чтобы ты, когда еще не сделали никакого нападения, уступил нескольким моим словам и вопросам. Но я начинаю уже опасаться, чтобы Алипий не заступил тебя скорее, чем я желал бы того; а имея его своим противником, я буду считать себя не в такой степени безопасным. — О если бы, отвечал! он, я был уже побежденным, чтобы услышать, наконец, а еще лучше—увидеть вас рассуждающими: более счастливого зрелища мне не может представиться. Так как вам все это угодно как бы сливать (в сосуд), а не разливать, потому что выпадающее из уст вы ловите стилем и не дозволяете, как говорится, падать на землю, и все это можно будет вам прочитать: то, когда поднесут это к глазам своим сами те, между которыми ведется речь, наполнить ли эго превосходное состязание душу их особою пользою—не знаю, но что наполнить большим! удовольствием, это—верно. —Благодарим, сказал я. Но эта неожиданная радость твоя заставила тебя необдуманно сказать, что для тебя не могло бы представиться более счастливого зрелища. А если ты увидишь своего отца, который, после столь долгой жажды припав с большим, чем кто-нибудь, жаром к философии, станет размышлять и рассуждать с нами об этом? Я буду считать себя в то время счастливейшим, чем когда-нибудь; а ты что найдешь для себя приличным чувствовать и говорить? —При этом он прослезился; и когда был в состоянии говорить, подняв руки и глаза к небу, сказал: Когда, о 44 Боже, увижу я это? Но надежды на Тебя не должно терять ни в чем.—Когда при этом мы почти все, отвлекшись вниманием от предмета состязания, готовы были отдаться слезам, я, преодолевая себя, и едва приходя в себя, сказал: Мужайся, и соберись с силами, запастись которыми откуда можно, я задолго прежде советовал тебе, будущему защитнику Академии,—запастись не для того, разумеется, чтобы дрожь охватила твои члены еще до звука трубы, или чтобы из желания посмотреть на чужое, ты тотчас же и пожелал бы быть в плену, —Тогда Тригеций, заметив, что лица наши уже достаточно просветлели, сказал: А почему же бы этому столь святому человеку и не пожелать, чтобы Бог дал ему это прежде его о том молитве? Только веруй, Лиценций; потому что когда ты не находишь что отвечать, а между тем еще желаешь быть победителем, то кажешься мне человеком малой веры. —Мы рассмеялись, —Тогда Лиценций сказал: Болтай, блаженный не только тем, что истины не находишь, но даже тем, что и искать-де ее не следует. Когда от этой шутливости юношей мы стали веселее, я сказал: Вникни же в вопрос, и вступи снова на ту же дорогу большею, если можешь, твердостью и силой. — Готов, отвечал он, насколько могу. Предположим, что тот, кто смотрит на брата моего, благодаря молве, прослышал, что он похож на отца: может ли он быть назван безумным или нелепым?—А по крайней мере глупым, говорю я, может быть назван? — Нисколько, отвечал он; разве стал бы утверждать, что знает это. Если же он приметь лишь за вероятное то, что распространила молва, —его нельзя упрекать ни в каком безрассудстве. — Тогда я: Остановимся несколько на этом предмете и представим дело как бы происходящим перед нашими глазами. Пусть воображаемы нами человек, кто 45 бы он там ни был, стоит здесь. Приходить откуда бы то ни было брат твой. Тот спрашивает: „Этот отрок чей сын?” —Ему отвечают: Некоего Романиана. — На это он: „Как он похож на отца; какие верные дошли до меня об этом слухи!” —При этом ты или другой кто спросил бы: А ты, добрый человек, знаешь Романиана? — „Нет, не знаю, отвечает он; однакоже (отрок) мне кажется похожий на него“... Мог ли бы кто удержаться при этом от смеха? — Никоим образом, отвечал он. — Итак, говорю, ты видишь сам, что отсюда следует. —Вижу давно, сказал он; но желаю слышать это заключение от тебя. Поймав в клетку, ты должен и покормить пойманного —От чего же и не сделать заключения, говорю я? Само дело говорить, что подобным же образом следует смеяться и над твоими Академиками, которые говорят о себе, что они в жизни следуют истиноподобному, между тем как что такое сама истина, —не знают. Глава VIII Увертка Академиков. Тогда Тригеций сказал; Мне кажется, что осмотрительность Академиков далеко не похожа на нелепость того человека, которого ты представил. До того, что они вызывают истиноподобным, они доходят разумным путем; а тот нелепый руководится молвой, значение которой ничтожнее всего. —Да разве он не был бы еще нелепее, говорю я, если бы сказал: Хотя я и отца его не знаю, и молва не доходила до меня, что бы он похож на отца, однако он кажется мне похожим. —Действительно, нелепее, отвечал он. Но к чему это? —А к тому, говорю я, что таковы же и те, которые говорят: Хотя истины мы 46 и не знаем, однако то, что мы видим, непохоже на то, чего не знаем.—Они говорят—вероятно, заметил он.— Что ты хочешь этим сказать, говорю я ему? Не отрицаешь ли, что они говорили об истиноподобным? —Он отвечал: Я сказал это для того, чтобы устранить представленное тобою подобие. Ибо мне кажется, что молва не кстати втянута в наш вопрос; потому что Академики не верили и глазам человеческим, хотя бы у молвы их были не только тысячи, как представляют поэты, но и с чудовищными зрачками. Впрочем, какой из меня защитник Академии? Разве не желаете ли вы и меня втянуть в этот вопрос? Есть же вот у тебя Алипий. Пусть его приход принесет нам праздник. Полагаем, что ты не напрасно побаиваешься его. —Когда при этом, произошло молчание, глаза обоих обратились на Алипия. Тот сказал: я действительно желал бы, насколько позволяют мои силы, помочь сколько-нибудь защищаемой вами стороне, если бы ваша неудача, как плохое предзнаменование, не наводило на меня страха. Впрочем если надежда не обманывает меня, я легко избегу этой опасности. Меня ободряет при этом то обстоятельство, что теперешний противника Академии принял на себя обязанности Тригеция почти уже побежденного, но который теперь в вашем сознании вероятно уже обратился в победителя. Более боюсь я того, что мне нельзя будет избежать упрека за пренебрежение обязанности оставленной, и за бесстыдное принятие на себя новой. Вы, полагаю, не забыли, что на меня была возложена обязанность судьи. —На это Тригеций отвечал: То само по себе, а это само по себе. Мы просим, чтобы ты на некоторое время считал себя честным человеком. —Изволь, сказал он; потому что, желая избежать бесстыдства или небрежности, я впал бы в сети гордости, порока самого худ- 47 шего, если бы предоставленную мне ваши месть удерживал долее, чем вы позволяете. Глава IX. Необходимость войти серьезно в рассмотрение мнения Академиков. Итак я желал бы, чтобы ты, строгий обвинитель Академиков, обяснил мне принятую на себя обязанность, т. е. защищая кого ты на них нападаешь? Ибо я опасаюсь, что, опровергая Академиков, ты желаешь доказать, что ты сам Академик. —Ты, полагаю, хорошо знаешь, отвечать я, что обвинителей есть два рода. Если Цицерон по скромности сказал, что он потому только является обвинителем Верреса, что желает быть защитником сицилийцев: то из этого еще не следует непременно, что бы обвиняющий кого либо имел в виду защищать другого. —На это он: Так не имеешь ли ты по крайней мере чего либо такого, на чем твое мнение установилось твердо? — На этот вопрос, говорю я, отвечать легко, особенно мне, для которого он не представляется неожиданным. Обо всем этом я уже рассуждал с собою, и думал долго и много. Поэтому выслушай, Алипий, то, что полагаю, ты уже прекрасно знаешь: я вовсе не желаю, чтобы состязание это было предпринято ради состязания. Достаточно уже того, что мы дозволили себе прелюдию с этими юношами, в которой философия как бы любезно пошутила с нами. Отбросим же в сторону детей я побасенки. Дело идет о жизни нашей, о нравах, о душе, которая мечтает, что она преодолеет вражду всякой лжи, и познав истину, как бы возвращающаяся в область своей родины восторжествует над похотями, и сочетавшись за тем с воздержанием, как бы с супругом, будет 48 царствовать, имея обеспеченным для себя возврат на небо. Понимаешь, что я хочу сказать? Итак, в сторону все это. Упражняться в войнах оставим мужу, любителю войны. Если я когда-нибудь желал чего менее всего, так этого, чтобы между теми, кто долго со мною жили и часто вели рассуждения, возникло что-либо такое, из-за чего открылось бы нечто в роде новой борьбы. Заносить же на письмо то, о чем мы нередко рассуждали между собою, я хотел ради памяти, которая не бывает надежным хранителем домыслов; а вместе и для того, чтобы юноши научились внимательно слушать то и приобрели опытность в нападении и защите. Итак, разве ты не знаешь, что я не имею еще ничего верного, на чем мог бы остановиться своею мыслью, а искать это верное мне препятствуют доводы и рассуждения Академиков? Не знаю каким образом, но они возбудили в душе вероятность (чтобы не бросать пока их выражения), что человек найти истины не может. Это сделало меня ленивым и совершенно беспечным; и я не осмеливался искать того, чего не суждено было найти мужам проницательнейшим и ученейшим. Поэтому, если я не буду убежден предварительно, что истину можно найти, как они убедили себя, что найти нельзя, —я не осмелюсь искать, и не имею ничего, что стал бы защищать. Итак возьми, если угодно, свой вопросе назад, и лучше порассудим между собою, насколько можем остроумно, может ли быть найдена истина? Мне кажется, что в пользу своего мнения я имею уже многое, в чем и стараюсь найти для себя опору против учения Академиков, хотя между ними и мною пока нет другой разности, кроме следующей. Им показалось вероятным, что истину найти нельзя; а мне кажется вероятным, что найти можно. Не- 49 ведение же истины или принадлежать собственно мне, если они притворялись, или обще и им, и мне. Глава X. Разногласие с Академиками касается не слов, а дела. Тогда Алипий сказал: Теперь я приступлю к делу бес опасений; ибо вижу, что ты будешь не столько обвинителем, сколько помощником. Но чтобы от дела более не уклоняться, позаботимся, прошу, прежде о том, чтобы в этом вопросе, который передан мне в наследство отступившими перед тобою, у нас не вышло спора из-за слов. Ведь согласно твоими наставлениям мы часто, пользуясь словами Цицерона, назвали такой спор делом самым постыдным. Если не ошибаюсь, когда Лиценций сказал, что ему понравилась мысль Академиков о вероятности, ты спросил (что не колеблясь и тот подтвердил), известно ли ему, что эта вероятность называется у них истиноподобием. Что положения Академиков не чужды тебе, я хорошо знаю, потому что от тебя же они известны и мне. Если же, как я сказал, они впечатлены в твоих мыслях; то из-за чего ты гоняешься за словами,—я не понимаю.—Поверь мне, отвечал я, что здесь большое противоречие, не в словах, а в самой вещи. Я не считаю этих мужей такими, которые не умели бы называть вещи их именами. Но мне кажется, что они выбрали эти слова для того, чтобы с одной стороны скрыть свою мысль от более тупых, а с другой—дать уразуметь и более проницательными, почему и как это мне кажется, я обясню, рассмотрев прежде то, что по общему мнению, высказано ими как врагами человеческого знания. Итак я очень доволен, что наш сегодняшний разговор коснулся этого предмета: это установит с достаточною ясностью 50 предмет, о котором идет речь между нами. По моему мнению, те мужи были вполне серьезные и разумные. Если же есть что, против чего мы будем теперь спорить, это будет против тех, которые считали Академиков враждебными открытию истины. Но не считай меня и запуганным. Я охотно вооружусь и против них самих, если то, что мы читаем в их книгах, они защищали чистосердечно, а не для сокрытия своей мысли, чтобы своего рода святыня истины не была безрассудно выдаваема умам нецеломудренным и как бы нечестивым. Я сделал бы это и сегодня, если бы закат солнца заставлял вас возвращаться домой. —Этим закончилось состязание в тот день. Глава XI. Состязание 3. Что такое вероятное. На другой день, хотя погода была не менее платная и тихая, мы едва могли освободиться от домашних занятий. Большую часть дня мы провели преимущественно в писании писем. Вышли мы на луг, когда до вечера оставалось уже не более двух часов. Необыкновенная ясность неба манила нас, и мы решили не потерять по крайней мере того времени, какое еще оставалось. Когда мы подошли к обычному дереву и остановились, я сказал: так как сегодня не следует приниматься за вопрос важный, то я желал бы, юноши, чтобы вы припомнили мне, как отвечал вчерашний день Алипий на вопрос, приведшей вас в замешательство.—На это Лиценций сказал: Это так коротко, что припомнить не составляет труда; как оно легко, ты увидишь сам. По моему мнению, он посоветовал тебе не спорить о словах, когда дело ясно.—А до- 51 статочно ли вы повяли, говорю я, что это значит и какую имеет силу?—Мне кажется, отвечал он, я понимаю, что это значит; но пояснить несколько все же прошу тебя. Я часто от тебя слышал, что ведущим состязание можно продолжать спор из за слов, когда для спора о предмете не остается места. Однако это нуждается в более тонком обяснение, чем какого следует требовать от меня. — В таком случае выслушайте, говорю я, что это такое. Академики называют вероятными или истиноподобным, то, что может вызывать нас на деятельность без доверия (sine assensione). Говорю—без доверия в том смысле, что то, что мы делаем, мы за истину не считаем, однако делаем. Например, если бы нас кто-нибудь спросил: взойдет ли после вчерашней светлой и безоблачной ночи ясное солнце? Я думаю, что мы ответили бы, что не знаем, но кажется-де таки. „Таким, говорит Академик, и мне кажется все, что я принял называть вероятным или истиноподобным. А если ты хочешь называть это другим именем, я спорить не стану. Для меня достаточно, если ты хорошо понял то, что я говорю, т. е. какие вещи я этим именем называю. Ибо мудрому прилично быть не кователем слов, а исследователем вещей“. Достаточно ли вы теперь поняли, как выбиты у меня из рук те игрушки, которыми я занимал вас? —Когда они оба ответили, что поняли, и самими взглядами просили меня продолжать, я сказали: Как вы полагаете, Цицерон которому принадлежат эти слова, был плох в звании латинского языка, что давал предметам, о которых мыслил, не достаточно годные названия? 52 Глава XII. Еще о вероятном и истиноподобном. —Тогда Тригеций сказал: Мы уже решили не поднимать никаких пустых споров из-за слов, когда предмет ясен. Поэтому позаботься лучше об ответе тому, кто вступился за нас, на который, отбитый, ты снова пытаешься напасть. —Но Лиценций сказал: Подожди, пожалуйста; мне просвечивает что-то такое, из чего я вижу, что тебе не следовало бы давать так легко отнимать у себя столь важный аргумент. —За тем, углубившись в размышление и несколько помолчав, продолжал: По моему мнению, нет ничего несообразнее, как утверждать, что незнающий, что такое истина, руководится истиноподобным. Меня не смущает и проведенное тобою сравнение. Если бы меня действительно, спросили, правда ли, что при этой ясности неба на утро не соберется дождь, я ответил бы, что это истиноподобно потому, что не отрицаю, что знаю нечто истинное. Так я знаю, что это дерево не может сейчас же сделаться серебряным, и утверждаю без всякого самообольщения, что знаю многое такое, истинное, на что нахожу похожим то, что называю истиноподобным. Ты же, Карнеад, или какая другая греческая язва, чтобы пощадить своих (ибо зачем бы я стал колебаться перейти на эту сторону к тому, которому, будучи пленным, обязан повиновением по праву победы?),—ты, который утверждаешь, что не знаешь ничего истинного, откуда ты получаешь это истиноподобное? Скажешь, что не мог дать этому другого названия? В таком случае нечего нам и толковать с тем, кто не может говорить. —Ни я, сказал Алипий, не боюсь переметчиков, ни тем более Карнеад, на которого ты, не знаю—по юношескому или ребяческому легкомыслию, вздумал бросить ско- 53 скорее злословием, чем стрелою. Ибо в подтверждение его мнения, доведенного им до всяческой вероятности, ему вполне было бы достаточно следующего. Насколько мы удалены от познания истины, тому великим доказательством можешь послужить себе сам же ты, который одним маленьким возражением так выбить из своего места, что не знаешь уже, куда тебе стать. „Но отложим это до другого времени, и месте с тем знанием твоим, которое, по недавним словам твоим, впечатлелось в тебе об этом дереве. Хотя ты и перешел уже на другую сторону однако должен внимательно поразмыслить над тем, что я только что сказал. Как полагаю я, мы не дошли еще до вопроса о том, может ли быть найдена истина; но над самым предверием моей защиты, в котором я видел тебя падшим и простертым на земле, я нашел нужным надписать лишь одно. т. е,, что истиноподобного ли то, или вероятного, или называемого другим, каким можно именем, что Академики считают для себя достаточным искать не следует. Ибо если ты кажешься самому себе уже прекрасным находчиком истины,—это меня пока не касается. После, если не отплатишь за мое покровительство неблагодарностью, может быть, научишь и меня тому же. Глава XIII. Скрывали ли Академики свое знание истины. — Так как Лиценций испугался нападения Алипия, я сказал: Ты, Алипий, высказал все за исключением лишь того, как следует рассуждать с такими, которые говорить не умеют. —На это он: Издавна известно всем и в настоящее время достаточно доказывается твоею преподавательскою деятельностью, что ты искусен в слове. По 54 этому я желал бы, чтобы ты обяснил прежде, с какой целью ты делал этот допрос. Если он, как мне думается, был излишним, то тем более излишне было отвечать на него, если же имелась в виду какая-либо цель, но я не мог ее себе уяснить; то я попрошу тебя не потяготиться принять на себя обязанность наставника —Ты помнишь, отвечал я, что вчера я обещал говорить об известных словах после. Но теперь вон это солнце убеждает меня попрятать в ящики выложенный для детей игрушки тем более, что я и выкладывал их скорее для украшения, чем для продажи. Теперь, прежде чем стилем нашим овладеет мрак, обыкновенный покровитель Академиков, я желал бы установить между нами с полнейшею ясностью тот вопрос, для рассмотрения которого нам нужно будет встать рано с утра. Итак прошу ответить мне: Думаешь ли ты, что Академики имели точнее понять об истине, но не хотели безрассудно выдавать его душам несведущим или нечистым? или они так и думали, как излагается в их рассуждениях? — На это он сказал: Что они говорили искренне, это я докажу с основательностью. Насколько можно заключать по книгам, ты лучше меня знаешь, что они обыкновенно обнаруживали в словах свое мнение. А если ты спрашиваешь меня о моем личном мнении, то я думаю, что истина еще не найдена. Прибавлю даже (хотя ты спрашивал об Академиках), что по-моему мнению она и не может быть найдена, и это не только по засевшему—как всегда почти укорял ты—во мне мнению, но и на основании авторитета многих и знаменитейших философов, пред которыми, не знаю—слабость ли наша, или их прозорливость заставляет нас преклонять головы, хотя нам и следовало бы уже убедиться, что найти ничего нельзя. —Вот этого-то я и желал, отвечал я. Ибо я опасался, чтобы со- 55 стязание ваше не осталось односторонним если бы и ты оказался одного со мною мнения; потому что тогда не было бы никого, кто с противной стороны побуждал бы овладевать предметом, чтобы по возможности лучше рассмотреть его. Если бы это случилось, я готов быль просить тебя взять сторону Академиков так, чтобы казалось, что ты не только спорил, но и действительно был убежден, что истины познать нельзя. Итак между нами идет речь о том, вероятно ли, на основании приводимых ими доказательств, что восприять нельзя ничего и что не следует ничему доверять? Если ты докажешь это, я уступлю охотно. Но если я буду в силах доказать, что гораздо вероятнее, что мудрый может дойти до истины, а равно—что не всегда следует устранять доверие; то у тебя, полагаю, не останется причины, почему бы тебе не пристать к моему мнению. —Когда он и все присутствовавшие с этим согласились, мы возвратились, в вечернем уже сумраке, домой. 56 КНИГА ТРЕТЬЯ. Излагает два состязания, в начале которых утверждается положение, что фортуна не сможет быть ни пособием, ни препятствием для мудрого. Вслед затем Августин, при защите, Алипием своего мнения, доказывает, что мудрый знает нечто, т. е. знает по крайней мере мудрость. Потом разбирает определение Зенона, и опровергает два известных положения Академиков: ничего нельзя воспринять, и—-ничему не следует доверять. В заключение говорит, что Академики, по его мнению, думали не так, как представляют их обыкновенно. Глава I. Состязание1. Должно всячески искать истину, от которой зависит блаженная жизнь. Когда мы на другой день после разговора, содержащегося во второй книге, сидели вместе в банях (так как день был слишком пасмурен, чтобы у нас явилась охота идти на луг), я начал речь так: Думаю, что вы уже достаточно уяснили себе, о каком предмете мы условились между собою вести рассуждение. Но прежде чем приступлю к изложению своих воззрений, клонящихся к разяснению его, я попрошу вас с охотой выслушать немногое о на- 57 дежде, о жизни, о назначении нашем, от предмета неуклоняющееся. Я полагаю, что искать всячески истину не есть пустая или излишняя, но необходимая и самая важная обязанность наша. В этом мы согласны с Алипием. Ибо и прочие философы думали, что их мудрый находил ее; и Академики о своем мудреце говорили, что он должен был с величайшим усилием искать ее, и что он делал это усердно. Но так как она или скрывалась, будучи заслонена, или не выделялась, будучи смешана; то за правило жизни он принимал то, что находил вероятным или истиноподобным. Это вытекало, как следствие из нашего прежнего рассуждения. Ибо как скоро один утверждал, что человек становится блаженным, когда истина найдена, а другой, когда она только тщательно ищется; то никто из нас не сомневается, что мы не должны ничего ставить выше этой обязанности. Поэтому скажите пожалуйста, какой по вашему мнению провел я вчера день? Вам по крайней мере удалось предаться своим занятиям. Ибо ты, Тригеций, услаждался творениями Виргилия, а Лиценций имел досуг сочинять стихи, к которым пристрастился так, что ради его—то главным образом я и счел нужным вступить в этот разговор, чтобы философия (ибо этому уже время теперь) взяла и утвердила за собою в его душе верх не только над поэзией, но и над всякою другою наукою. Глава II. Необходима ли фортуна мудрому. Но скажите, пожалуйста, не пожалели ли вы обо мне, что, отправившись накануне в постель с мыслью встать только для отложенного вопроса и ни для чего другого, я встретил столько неотложных дел по хозяйству, что 58 занятый ими всецело, едва мог уделить для своего роздыха два последние часа дня? Поэтому моим всегдашним мнением было, что человеку уже мудрому не нужно ничего; но чтобы сдлаться мудрым, весьма необходима фортуна. Но Алипию, может быть, это кажется иначе? —На это он отвечал: Я еще не знаю хорошо, сколько прав усвояешь ты фортуне. Если для того, чтобы презирать фортуну, ты считаешь нужною саму же фортуну, то с мнением твоим согласен и я. А если ты фортуне отводишь единственно то, что может лишь но ея благосклонности удовлетворить необходимым телесным нуждам, —то и думаю не так. Ибо в таком случае и не мудрому еще, а только жаждущему мудрости можно и при противодействии фортуны и вопреки воле её брать то, что признаем необходимым при жизни; или нужно допустить, что она господствует над всею жизнью мудрого, так как и сам мудрый не может не нуждаться в том, что необходимо для тела. —И так ты утверждаешь, говорю я, что фортуна необходима имеющему любовь к мудрости, но в отношении к мудрому это отрицаешь. -Делу не вредит повторение того же, отвечал он. Но и я спрошу тебя, думаешь ли ты, что фортуна чем-либо содействует к своему собственному презрению? Если ты думаешь так, то я скажу, что жаждущий мудрости всячески нуждается в фортуне? Думаю, говорю я, что именно чрез нее он сделается таким, что будет в состоянии презирать ее; и это не представляет никакой несообразности. Ибо точно так, когда мы малы, нам необходимы и сосцы, которые делают, что после мы без них можем жить и здравствовать. Наши мнения, отвечал он, если мы друг друга понимаем, очевидно, согласны; но кому-нибудь, может быть, кажется необходимым точнее обозначить, что как фортуну, так 59 и сосцы заставляют нас презирать не сами сосцы или фортуна, а нечто другое. Не велика трудность, говорю я, употребить и другое подобие. Как никто не может перебраться через море Эгейское без корабля, или какого-либо перевозочного средства, или вообще (не исключая и самого Дедала) без каких либо приспособленных к этому орудию или без какой-либо сокровеннейшей силы, хотя бы, предполагая достигнуть только этого, он готовь быль бросить и презреть все то, посредством чего перебрался, так точно и всякому, кто пожелал бы достигнуть гавани мудрости и стать на твердейшую и спокойнейшую почву, по моему мнению необходимо для достижения желания иметь фортуну, потому, что он не будет в состоянии это сделать, если будет (чтобы опустить другое) слепой и глухой,—что находится во власти фортуны. Но когда он достиг этого, то хотя бы казался нуждающимся в некоторых вещах относящихся к телесному здравию, несомненно однако то, что в них он нуждается не для того, чтобы быть мудрым, а для того, чтобы жить между людьми. А по моему мнению, сказал он, если кто слеп и глух, тот даже в праве презирать и изыскание мудрости, и самую жизнь, ради которой мудрость ищется. — Однако, говорю я, как скоро самая жизнь наша, которою мы живем, находится во власти фортуны, и как скоро только живя каждый может быть мудрым; то ни следует ли признать, что нужно ее покровительство, чтобы вам дойти до мудрости? —Но если мудрость, отвечал он, необходима только живущим, а как скоро жизнь устранена, в мудрости нужды более нет никакой: то в отношении к продолжению жизни и фортуны не боюсь нисколько. Ибо желаю мудрости потолику, поколику живу, а не потолику хочу жизни, поколику желаю мудрости. Поэтому, если фортуна отнимет у меня жизнь, она уничто- 60 жить и причину искать мудрости. Итак я не имею ничего, почему бы, чтобы быть мудрым, я желал бы покровительства фортуны, или страшился бы ее препятствий; разве ты найдешь сказать что другое. —На это я: Да разве ты не думаешь, что имеющему любовь к мудрости фортуна может делать препятствия к достижению мудрости, хотя бы жизни у него не отнимала?—Не думаю, отвечал он. Глава III. Различаются мудрый и имеющий любовь к мудрости. Мудрый ничто знает, потому что знает по крайней мере мудрость. — Я желал бы, говорю я, чтобы ты обяснил мне нисколько, какое, по твоему мнению, различие между мудрым и философом? —По моему мнению, отвечал он, мудрый от имеющего любовь к мудрости разнится тем только, что в мудром есть некоторое освоение с теми вещами, к которым у имеющего любовь к мудрости одно только страстное стремление. А что это за вещи такие, спрашиваю я? Мне, например, представляется между ними то только различие, что один знает мудрость, а другой еще желает знать.—Если ты знание разумеешь в скромных границах, отвечал он, то ты сказал тоже самое, только яснее.—Какие бы границы ни давал я ему, говорю я, то, признано всеми, что знание не может быть знанием вещей ложных.—На этот раз, отвечал он, мне казалось нужным предпослать оговорку, чтобы в случае необдуманного соглашения моего твоя речь не вела против меня легких атак по таким основным вопросам.—Действительно, говорю я, ты не оставил мне места, куда я мог направить атаку. Если не ошибаюсь, ведь мы подошли уже к самому концу, который я давно подготовляю. Ибо если, так тонко 61 и правильно выразился ты, между имеющим любовь к мудрости и мудрым существует то лишь различие, что тот любит, а этот усвоил учение мудрости,—почему ты не поколебался употребить и известное выражение, т.е. некоторое освоение; но усвоить учения не может никто, кто ничего не изучил, не изучил же ничего, кто ничего не знает, а знать ложного никто не может: то мудрый знает истину; ибо сам ты признал принадлежность душе его учения мудрости, т. е. освоение с ним.—-Не знаю, до какой степени я был бы бесстыден, сказал он, если бы захотел отрицать, что признал в мудром освоение с изысканием вещей божественных и человеческих. Но почему тебе кажется, что освоения с находимым вероятным нет, я не понимаю. —Но ты соглашаешься со мною, говорю я, что ложного никто не знает? —Охотно, отвечал он. —В таком случае, говорю, скажи, если можешь, что мудрый не знает мудрости. —Но зачем, отвечал он, ты все сводишь к тому положению, что ему может казаться, что он знает мудрость? —Дай, говорю я, мне свою руку. Если помнишь, я обещал вчера сделать именно это, и очень рад, что не сам вывел теперь это заключение, а получил его вполне готовым от тебя же. Я говорил, что между мною и Академиками существует то различие, что им казалось вероятным, будто истину познать нельзя; а мне представляется, что хотя она и не найдена еще, однако может быть найдена мудрым. Теперь же, вынужденный моим вонросом—неужели мудрый не знает мудрости, ты сказал: Ему кажется, что знает. —Но что же из этого, заметил он? —А из этого то, говорю я, что если ему кажется, что он знает мудрость, то ему не кажется, что мудрый не может ничего знать. Или, если мудрость ничто, подтверди это доказательствами. 62 — Я думал действительно, отвечал он, что мы подошли к концу; но в то самое время, как ты протянул руку, я вижу, что мы разединены как нельзя более и разошлись далеко. А именно. Вчера казалось, что между нами возник спор лишь о том, —может ли мудрый достигнуть познания истины; ты утверждал это, я отрицал. Теперь же я сделал тебе на мой взгляд единственную уступку, что мудрому может казаться, что он постиг мудрость в вещах вероятных. Но думаю, никто из нас не сомневается, что под этою мудростью я разумею исследование вещей божественных и человеческих. — Из того, что ты увертываешься, говорю я, не следует, чтобы вывернулся. Мне кажется, что ты споришь уже ради Своего упражнения. И так как хорошо знаешь, что эти юноши еще с трудом могут различать остроту и тонкость в суждениях, то и пользуешься неопытностью судей, чтобы говорить сколько тебе заблагорассудится, не встречая ни с чьей стороны неодобрения. Ведь незадолго прежде, когда я спрашивал, знает ли мудрый мудрость, ты сказал, что ему кажется, что знает. Но кому кажется, что мудрый знает мудрость, тому не может казаться, чтобы мудрый ничего не знал. Против этого спорить нельзя, разве кто решится утверждать, что мудрость есть ничто. Из этого вышло, что и тебе кажется то самое, что и мне; мне кажется, что мудрый нечто знает; тоже, полагаю, и тебе, который сказал, что мудрому кажется, что мудрый знает мудрость. -На это он: Думаю, что упражнять свои способности не столько желаю нисколько ты, и удивляюсь этому: потому что ты не имеешь нужды в каком-либо упражнении по этому предмету. Может быть я и слеп еще, но мне кажется, что есть различие между казаться себе знающим, и знать, между мудростью, полагаемою в исследовании, и истиною. И то и другое нами говорилось; но каким образом все это обединяется, я не понимаю.- 63 Тогда я, так как нас позвали уже к обеду, сказал: Я недоволен, что ты так упрямишься; потому что или оба мы не знаем, что говорим, и в таком случае нужно постараться снять нам с себя такой позор; или не знает один из нас, чт также оставить без внимания и пренебречь было бы постыдным. Поэтому в послеобеденные часы сойдемся снова. Ибо в то время, как мне казалось, что между нами все покончено, ты пустил в дело даже кулаки.—На это ответили смехом, и мы вышли. Глава IV. Состязание 2. Снова о том, что тот не есть мудрый, кто ничего не знает. Когда мы возвратились, то нашли Лиценция, жажды которого Геликон никогда не удовлетворял, ломающим голову над сочинением стихов. Почти с половины обеда,— хотя нашему обеду конец быль там же, где и начало,— он тихонько встал, и ничего не пил. Я сказал ему: От души желаю тебе выполнить задуманное тобою поэтическое произведение. Это не потому, чтобы меня особенно радовало его окончание, а потому, что вижу тебя так страстно увлекшимся, что освободить тебя от этой любви может только отвращение; а оно обыкновенно является по окончании. А после того,—так как ты имеешь очень приятный голос,— я желал бы, чтобы ты лучше давал нам слышать твои стихи, чем, как в известных греческих трагедиях, петь слова, которых не понимаешь сам, как поют на глазах наших птички, заключенные в клетки. Напомню однакоже, чтобы ты принял, если хочешь, питье, и потом возвратился в нашу школу, если для тебя, впрочем, имеют в 64 настоящее время какое-нибудь значение Гортензий и философия, которой ты в прежней вашей беседе уже принес в жертву прекраснейшие начатки, и которая воспламенить тебя сильнее, сем эта поэзия, к познанию вещей великих и истинно плодотворных. Но желая всячески привлечь вас; к этим наукам, которые служат к образованию душ, я боюсь, чтобы вы не попали в лабиринт, и почти жалею уже, что сдержал ту твою страсть. —Он покраснел, и вышел пить; частью потому, что чувствовал сильную жажду, а частью потому, что это служило поводом избежать меня, который мог наговорить гораздо более и более сурового. Когда он возвратился и все готовы были слушать, я начал так: Правда ли, Алипий, что мы не согласны между собою по предмету самому ясному?—Нет ничего удивительного, отвечал он, если для меня темно, что для тебя, как уверяешь ты, вполне очевидно; ибо очень многое ясное может другим казаться яснейшим, равно как и что-либо темное может для иных быть темнейшим. Так если и это для тебя действительно ясно, то поверь мне—есть кто-нибудь другой, для которого и это твое ясное гораздо яснее, а в то же время есть и такой иной, для которого мое темное гораздо темнее. Но чтобы ты долее не считал меня вздорливым, я буду просить тебя изложить это ясное пояснение. —Выслушай, пожалуйста, говорю я, внимательно и как бы на время отложив заботу отвечать. Если я хорошо знаю себя и тебя, то при старании легко уяснится то, что я говорю, и один другого убедит скоро. Не сказал ли ты, — или меня быть может обманул слух, —что мудрому кажется, что он знает истину? —Он подтвердил—Оставим, говорю, на время этого мудрого. Сам ты мудр, или нет? —Вовсе не мудр, отвечал он. —Однакоже, говорю я, прошу тебя ответить мне, что думаешь ты лично о мудром 65 академике: кажется ли тебе, что он знаете мудрость? —Но одно ли и тоже, по твоему мнению, отвечал он, казаться себе знающим и знать; или не одно? Ибо я опасаюсь чтобы эта неопределенность не послужила кому-нибудь из нас средством против другого. — Это, говорю я, называется обыкновенно тускскою тяжбою, когда, взявши иск, стараются не о том, что может служить к решению его, а о возражениях другому. Это и поэт наш (чтобы сказать нечто в угодность Лиценцию) в буколическом стихе совершенно уместно счел деревенским и вполне пастушеским; когда один спрашивает другого, где расстояние до неба не более трех локтей,— тот отвечаете: А скажи-ка мне, в каких землях растут цветы, Что зовутся царями1)· Но ты, Алипий, не сочти пожалуйста этого уместным для нас, хотя бы и в деревне; пусть по крайней мере эти баньки несколько напоминают о приличии гимназий. Ответь, если угодно, на то, о чем тебя спрашиваю: Кажется ли тебе, что мудрый Академиков знаете мудрость? —Что бы отвечая словами на слова, сказал он, мы не зашли далеко, — кажется, ему кажется, что знаете. —Следовательно тебе, говорю я, кажется что не знаете. Ибо я спрашиваю не о том, что кажется тебе касательно кажущегося мудрому, а о том, кажется ли тебе, что мудрый знаете мудрость. Ты можешь по моему мнению, ответить на это или утвердительно, или отрицательно. —О если бы, отвечал он, или мне было так легко, как тебе, или тебе так трудно, как мне: тогда ты не был бы так привязчив и не относился бы к этому с какою-либо надеждою. Когда ты спрашивал меня, что кажется мне относительно мудрого Академика, я отвечал: ______________ 1) Virgil. Eclog. III. 66 кажется мне, ему кажется, что он знает мудрость, — отвtчал так для того, чтобы необдуманно не утверждать, что я знаю, или не сказать не менее же необдуманно, что он знает. —Прежде всего, сказал я, сделай мне пожалуйста великое одолжение, удостой отвечать на то, о чем спрашиваю я, а не на то, о чем спрашиваешь ты сам себя. А затем, оставь пока на несколько времени мою надежду, которая, я знаю верно, не менее заботить и тебя как твоя собственная. Ведь если я поймаюсь на этом вопросе, я тот- час же перейду на твою сторону, и мы покончим спор. Наконец, устранив это какое-то беспокойство, замечаемое мною в тебе, вникай внимательнее, чтобы тебе легче понимать, какого ответа я жду от тебя. Ты сказал, что ты не утверждаешь и не отрицаешь (что всячески следовало сделать на предлагаемый мною вопрос) для того, чтобы не сказать необдуманно, что знаешь, когда на деле не знаешь; как будто я спрашивал о том, что ты знаешь, а не о том, как тебе кажется. Итак, спрашиваю тебя на этот раз яснее (если только можно говорить яснее): Кажется ли тебе, что мудрый знает мудрость, или не кажется? —Если может отвечал он, найтись такой мудрый, какого представляет разум, то мне может казаться, что он знает мудрость. —Итак разум, говорю я, представляет тебе, что есть такой мудрый, которому небезызвестна мудрость; и это верно. Ибо иначе оно и не могло тебе казаться. Но теперь я спрошу: может ли найтись мудрый? Если может, то он может и знать мудрость, и тогда всякий спор между нами решен. Если же ты скажешь, что не может, —вопрос будет уже не о том, знает ли что мудрый, а о том, может ли кто-либо быть мудрым. Установив это, нужно уже будет оставить Академиков, и насколько достанет сил, рассмотреть этот вопрос прилежно и внимательно вместе с тобою. Ибо для них было делом 67 решенным, или лучше—им казалось, что человек может быть мудрым, но в тоже время—что знание не может быть уделом человека. Почему они и утверждали, что мудрый ничего не знает. Тебе кажется, что он знает мудрость; что во всяком случае не то, что ничего не знает. Вместе с тем между нами, как и между всеми древними и между самими Академиками, решено, что ложного никто не может знать. Поэтому, тебе остается или доказывать, что мудрость ничто, или признать, что Академики представляют такого мудрого, какого разум не допускает.