Августин, блж. Против академиков (2)

Глава VII. Защищается данное определение мудрости. На это Тригеций отвечал: Я не называю того знания знанием, в котором заявляющей его иногда обманывается. Ибо звание состоит не только в вещах поня- 20 тых, но так именно понятых, что в нем никогда не должен никто ни заблуждаться, ни колебаться, хотя бы и встречал возражения с чьей-либо стороны. Поэтому некоторые философы говорить совершенно верно, что его нельзя найти ни в ком, кроме мудрого, который должен иметь не только воспринятым, но и непоколебимо содержимым в своем сознании то, что созерцает и чему следует. А о том, кого ты представил в пример, мы знаем, что он часто говорил много ложного. Это известно мне не только от других, рассказывавших мне·, иногда наблюдал это я и сам лично. Итак, неужели я назову его знающим, когда он часто говорил ложь, —его, которого я не назвал бы знающим, если бы он говорил и истину, но говорил нерешительно? То, что сказал я, относите и к гаруснексам, и к авгурам, и ко всем тем, которые гадают по звездам, и к толкователям снов. Или укажите, если можете, из людей этого рода кого-либо, кто, будучи спрошен, никогда не сомневался бы в своих ответах, никогда наконец не давал бы ответов ложных. Упоминать о пророках я не считаю с своей стороны нужным, так как они говорят чужим умом. Далее, чтобы согласиться с тобой, что вещи человеческие суть вещи людей; —скажи, считаешь ли ты что-нибудь нашим из того, что может дать нам или отнять у нас случай? Или когда говорится о знании вещей человеческих, разумеется ли то знание, но которому кто-нибудь знает, сколько и каких у нас имений, сколько золота, сколько серебра и сколько наконец держим в уме чужих стихов? Истинное знание вещей человеческих есть то, которое знает свет благоразумия, красоту воздержания, силу мужества, святость справедливости. Ибо это есть такое, что мы, не боясь никакой фортуны, смело называем своим. Его-то если бы изучил упомянутый Альбице- 21 рий. поверь мне, никогда не жил бы так не воздержано и безобразно. А что он сказал, какой стих держал в уме спрашивавший его, —то, по моему мнению, и этого не следует считать между вашими вещами. Это не потому, чтобы я отрицал некоторую принадлежность нашей душе, достойнейших уважения знаний, а потому, что петь и произносить чужой стих дается и самым невежественным людям. И потому, когда, нечто такое приходить нам на память, не удивительно, что оно может быть ощущаемо некоторыми презреннейшими воздушными животными, которых зовут демонами, —которые, соглашаюсь, могут превосходить нас остротою и тонкости чувств, но отрицаю— чтобы превосходили разумом. Бывает же это, не знаю каким, таинственнейшим и для наших чувств недоступнейшим образом. Но из—за того, что мы удивляемся пчелке, неизвестно по какому чутью, которым она превосходит человека, налетающей отовсюду на поставленный мед, мы еще не должны ставить ее выше себя, или по крайней мере сравнивать с собою. И так я скорее полагал бы, что Альбицерий, будучи спрошен, узнал самые стихи от того, кто желал от него их узнать, или вынужденный кем-либо из спрашивавших, пропел на предмет, ему в то время предложенный, стихи свои собственные. Тоже самое, как нередко вспоминаешь ты, часто говорил и Флакциан, когда с редко возвышенностью ума осмеивал и приводил в презрение этот род гадания, и приписывал его невесть какой гнуснейшей душовке (так он выражался) благодаря которой, как бы возбужденный и исполненный духом, он обыкновенно отвечал. Ибо этот учёнейший муж спрашивал удивлявшихся подобным вещам, может ли Альбицерий учить грамматике, музыке или геометрии? А кто из знавших его не знал в то же время, что во всем 22 этом он совершеннейший невежда? Почему Флакциан в конце концов убеждал, чтобы изучившие эти науки не колеблясь ценили свои души выше того гадания, и старались свой ум наставить и подкрепить такими знаниями, который дадут ему возможность превзойти оную воздушную натуру невидимых животных и воспарить над нею. Глава VIII Мудр ли ворожей, и что такое мудрый. Затем, если вещи божественный, в чем согласны все, гораздо лучше и священнее вещей человеческих, — каким образом мог постигнуть эти вещи тот, кто даже не знал, что он такое? Разве не считаешь ли ты звезды, который мы видим ежедневно, чем-либо великим в сравнении с истиннейшим и таинственнейшим Богом, которого ум, может быть, и касается, но редко, а чувство—никогда, между тем как звезды всегда перед нашими глазами? Итак, и не эти звезды то божественное; что предполагается знающею одна мудрость; все же остальное, чем пользуются для пустого чванства или для корысти эти невесть какие гадатели, в сравнении с звездами гораздо презреннее. Итак, Альбицерий не был причастен знанию вещей человеческих и божественных; а таким приемом ты бесполезно стараешься подорвать наше определение. наконец, если мы должны считать ничтожным и решительно презирать все, кроме вещей человеческих и божественных: то скажи, пожалуйста, в каких вещах этот мудрец твой ищет истины?— В божественных, отвечал тот: потому что добродетель, хотя и в человеке, без сомнения,—божественна.—Так Альбицерий, стало быть, звал уже те вещи, которые твой мудрый всегда только ищет?— 23 На это Лиценций сказал: Да, он знал вещи божественные, но не те, которые должны быть предметом искания для мудрого. Ибо кто, не извращая обычного словоупотребления, усвоит ему гадания, и в тоже время—отнимает у него вещи божественные, которые дают имя самому гаданию1)? Поэтому оное ваше определение заключает в сеневесть что такое другое, к мудрости не относящееся. Тогда Тригеций сказал: пусть это определение защищает, если угодно, тот, кто высказал его. Я же в данном случае желаю получить ответ от тебя, чтобы перейти наконец к делу. —Слушаю, говорит он. —Полагаешь ли, говорит Тригеций, что Альбицерий знал истину? — Полагаю отвечал тот. - Стало быть, знал лучше твоего мудрого? —Нисколько, сказал тот. Ибо того рода истины которой ищет мудрый, не достигает не только оный сумасбродный ворожей, но и сам мудрый, пока живет в этом теле род же тот истины таков, что гораздо превосходнее его всегда искать, чем другой когда-нибудь находит. —Против таких тонкостей, сказал Тригеций, мне необходимо обратиться к помощи определения. Если оно показалось тебе неправильны потому, что обнимает и того, кого мы не можем назвать мудрым, то спрашиваю: одобришь ли его, если мудростью мы назовем знание вещей человеческих и божественных, но—таких, которые относились бы к жизни блаженной? —Есть и там мудрость, отвечал он, но не одна, —определение прежнее захватываем чужое; но это опускает и свое. Поэтому первое можно упрекать в жадности, а это в глупости. Ибо мудрость (чтобы высказать, как думаю о предмете сам я, определением же), по моему мнению, есть не одно знание, ___________________ 1) Гадание на латинском — divinatio, от divinus—божественный. 24 но и тщательное исследование вещей человеческих и божественных, относящихся в жизни блаженной. Если захочешь разделить это определение на части, то часть первая, которая говорить о знании, относится к Богу, а та, которая довольствуется исследованием, —к человеку. Тою мудростью блажен Бог, а этою человек. —Тогда тот сказал: удивляюсь, что твой мудрый, как ты утверждаешь, напрасно теряет свой труд. —Каким образом он теряет свой труд напрасно, возразил Лиценций, если он ищет с такою выгодою? Ведь потому самому, что он ищет, он мудр; а чем он мудр, тем и блажен, потому что, насколько может, высвобождает свой ум из-под телесных прикрытий, и сосредоточивается в себе самом, не дозволяя терзать себя похотям, а всегда с спокойным созерцанием обращаясь к себе и к Богу, чтобы и здесь разумно воспользоваться тем блаженством, которое мы выше признали за таковое, и в последний день жизни оказаться приготовленным получить то, к которому особенно стремился, и воспользовавшись прежде блаженством человеческим, насладиться по заслугам и блаженством божественным. Глава IX. Заключение. Когда Тригеций долго раздумывал, что ему следовало отвечать, я сказал: не думаю, Лиценций, чтобы у него недостало доводов, если мы дозволим ему спокойно поискать их; ибо чего недостает ему, чтобы отвечать на какой угодно пункт? Поелику вопрос возник о блаженной жизни, а блаженный необходимо должен быть мудрым, так как глупость, по мнению самих же глупых, есть несчастье: то он сам же первый поставил на вид, что 25 мудрый должен быть совершен, а совершенным нельзя назвать того, кто еще только ищет, что такое истина; а потому он и не блажен. Когда ты в этом пункте противопоставил ему величие авторитета, он несколько растерялся перед именем Цицерона, но тотчас оправился, и с некоторым благородным духом независимости став в положение в высшей степени свободное, возвратил себе снова то, что было вырвано из его рук, и спросил тебя: считаешь ли ты совершенным того, кто еще ищет? Это для того, чтобы, если ты признаешь такого совершенным, возвратиться к началу, и доказать, если можно, посредством известного определения, что совершен тот человек, который располагает жизнь по закону ума; а чрез это доказать и то, что блаженным может быть только совершенный. Когда же ты избежал этой ловушки с большею осторожности, чем я предполагал, и человеком совершенным назвал тщательнейшего исследователя истины и самоуверенно и открыто стал защищаться тем же самым определением, в котором мы назвали под конец блаженную ту жизнь, которая ведется согласно с разумом, —он совершенно низложил тебя, потому что овладел самым убежищем твоим, будучи изгнан из которого ты потерял бы свое дело окончательно, если бы временное прекращение спора не дало тебе собраться с силами. Ибо в чем ином нашли себе убежище академики, мнение которых ты защищаешь, как не в определении заблуждения? Если бы тебе не пришло это на ум, —может быть ночью во сне,—ты не имел бы уже что отвечать, потому что то же самое ты говорил и прежде, при изложении мнения Цицерона. Затем был сделан переход к определению мудрости, и когда ты старался опровергнуть его с такой изворотливостью, что ухищрений твоих быть может не постиг бы и сам помощник твой, Альбицерий, — 26 он противостоял тебе с такой бдительностью и с такими силами, что почти затмил и уничтожил тебя, если бы в заключение ты не защитил себя новым своим определением, и не сказал, что человеческая мудрость состоит в исследовании истины, из которого, в силу покоя душевного, возникает блаженная жизнь. На последнюю твою мысль он не станет отвечать, особенно—если пожелает, чтобы на дальнейшее время дня или на остающуюся часть его и ему в свою очередь дали покой из благодарности. Но чтобы не затягивать, покончим уже, если угодно, этот разговор, продолжать который я нахожу даже и лишним. Ибо предмет для предполагаемой цели рассмотрен настолько достаточно, что может закончиться несколькими словами; разве я пожелал бы только поупражнять вас, и что особенно важно, поиспытать ваши силы и занятия: ибо решившись побудить вас всячески в изыскании истины, я стал выпытывать от вас, как высоко вы ее цените. При этом вы все высказали в ней уважения столько, что более я могу и не желать. Ибо, если мы желаем быть блаженными, а это не может быть иначе, как под условием или открытия, или по крайней мере тщательного исследования истины: то она должна быть предметом ваших изысканий преимущественно пред всеми другими вещами, если мы желаем быть блаженными. Почему, как я сказал, мы уже закончим этот спор, и занесши его на письмо, прежде всего пошлем его твоему, Лиценций, отцу, которого я уже успел решительным образом расположить к философии; но прошу еще фортуну, чтобы он действительно за нее принялся. Когда же он узнает не по слуху только, но и сам прочитав это рассуждение, что ты предался уже ей вместе со мною, он сильнее воспламенится к занятиям этого рода. А ты, если тебе, как вижу, нравятся Академики, приготовь для защиты их бо- 27 лее сильные средства; потому что я решился потребовать их к суду. —Когда это было сказано, нас известили, что готовь обед, и мы встали. КНИГА ВТОРАЯ. Снова, с выражением благодарности сердечной, приглашаешь своего Мецената, Романиана, к занятиям философией, и описываешь ему три состязания, из коих в первом разясняются положения Академиков; во втором указываются различья древней и новой Академии, и опровергается мнение этих философов, которые, хотя и полагали, что истину познать нельзя, однако же творили о себе, что они следуют подобью истины. В третьем говорится о том, что они называли подобным истине или вероятным. Глава 1. Против мнений Академиков нужна помощь Божья. Если бы как необходимо то, что человек, не занимающийся наукою и познанием истины, не может быть мудрым, также было бы необходимо, чтобы он и находил ее, как скоро бы искал: то конечно вся ложь Академиков, или их упрямство, иди своенравие, или (как иногда мне кажется) их сообразно своему времени мнение, были бы похоронены вместе с самым же временем и с телами тех же Корнеада и Цицерона. Но вследствие не многих и различных волнений житейских, как испытал это на себе и ты, Романиан, или по некоторой оцепенелости умственных способностей, или по безрассудству, или по тупости свойственной косности, иди вследствие отчаяния в возможности найти, —так как мерцание мудро- 28 сти не так легко зрится умами, как этот свет глазами, —или наконец в силу общего заблуждения народов, по которому люди, в ложном мнении о найденной будто бы ими истины, и не ищут ее тщательно—если ищут, и отвращаются от желания искать, —происходить то, что знание ей достигается редко, и не многими. От этого и бывает, что оружие Академиков, когда с ними приходится бороться, кажется непобедимым и как бы вулкановым не каким- либо мужам посредственным, но и остроумным, и хорошо образованным. Посему против оных волнений и бурь фортуны как должны мы запасаться веслами каких-либо добродетелей, так прежде всего должны со всякою преданностью и благочестием молить о божественной помощи, чтобы постоянное стремление к упражнению в полезных науках удерживало свой курс, от которого не заставил бы его уклониться никакой случай, препятствующий ему войти в безопаснейшую и приятнейшую гавань философии. Это—первый вопрос для тебя; из-за этого я о тебе беспокоюсь; от этого я желаю тебе свободы; поэтому же не перестаю я и ежедневно молить (если только достоин, чтобы умолить) о попутных тебе ветрах. Молю же я саму Силу и Мудрость верховного Бога. Ибо что Она другое, как не Сын Божий, о котором учат нас таинства. Но ты много поможешь моим молитвам за тебя, если не будешь отчаиваться в возможности быть нам услышанными, если приложишь и сам вместе с нами свое старание не только обетами, но и доброю волею, и тою естественною высотою ума твоего, ради которой я ищу тебя, которою особенно услаждаюсь, которой всегда удивляюсь, которая в тебе, о преступление! заволакивается как молния, облаками частных дел и скрывается от многих, почти ото всех; но от меня, от другого и третьего из бли- 29 жайших друзей твоих она укрыться не может. Мы часто не только явственно слышали твои рокоты но, и видели некоторые блистания, свойственные молниям. Ибо кто, — чтобы умолчать до времени об остальному, а припомнить лишь одно, —кто, говорю, так неожиданно когда-нибудь загремел и блеснул таким светом ума, чтобы под одним громовым раскатом разума, под своего рода молнией воздержания, в один известный день навсегда умерла похоть, накануне самая необузданная? Итак, неужели не пробьет наружу никогда эта сила, не обратит в ужас и оцепенение всех многих отчаянных, и проговорив на земле как бы некие знамения будущего, снова отбросив тяготу телесную, не возвратится на небо? Неужели все это Августин сказал напрасно о Романиане? Нет, этого не допустит тот, кому я отдался всецело, кого теперь я напал уже узнавать снова. Глава II. Предлагает Романиану услуги благодарной души, и убеждает его к занятиям философию. Итак, приступи со мной к философии. В ней есть все, что обыкновенно удивительным образом возбуждает тебя, часто грустного и сомневающегося. В тебе я не боюсь встретить ни нравственной беспечности, ни тупости умственных способностей. Ибо, когда удавалось нам воспользоваться некоторым роздыхом, кто оказывался бодрее тебя не речам, и кто проницательнее? Неужели я не отплачу тебя благодарностью? Или может быть малым я тебе обязан? Бедного юношу, который шел для занятий научных в чужую сторону, ты принял в дом, на содержание, и что того более—в расположение душевное. Сироту, потерявшего отца, ты утешил дружбою, одушевил увещаниями, поддержал помощью. В самой муниципии нашей по- 30 кровительством, дружбою, знакомством с домом твоим ты сделал меня почти одинаково с собою знаменитым и знатным. А когда я возвращался в Карфаген для занятия более почетной преподавательской кафедры, и не открывая никому из своих, открыл свои намерения и свои надежды тебе, то, хотя по врожденной тебе любви к родине (ибо там я уже преподавал) некоторое время ты и удерживал меня, однако потом, не будучи в состоянии победить стремления юноши к тому, что казалось ему лучшим, с удивительною кротостью благорасположения обратился из отговаривающего в помощника. Ты снабдил меня на дорогу всем необходимым. Да и там ты, который охранял колыбель и как бы гнездо моих научных занятий, ты же поддержал и мои первые опыты, когда я осмелился летать. Даже когда я, в твое отсутствие и без твоего ведома, отплыл по морю, ты нисколько не рассердился за то, что я по обыкновению не посоветовался о том с тобою, и подозревая в этом все что угодно кроме презорства, остался в дружбе непоколебимым; и тебя не более занимали оставленные на глазах твоих учителем дети, чем тайные стремления и чистота моего сердца. Наконец, если я пользуюсь каким-нибудь покоем; если я избежал оков лишних прихотей, если, сложил с себя тягости мертвых забот, я перевожу дух прихожу в чувство, возвращаюсь к самому себе; если ищу с особым старанием истину; если начинаю уже находить ее; если надеюсь, что достигну самого высшего её предела: то это ты одушевил меня; ты дал мне толчок; ты это сделал. А чьим ты был служителем, я презираю пока более верою, чем понимаю разумом. Ибо когда я лично излагал тебе внутренние движения моей души, и с силою и часто уверял тебя, что никакая фортуна не кажется мне счастливою, кроме той, которая дает досуг для философ- 31 ствования; что нет блаженной жизни кроме той, которая приводится в философии; но что сам я связан обязанностями в отношении к родным, жизнь которых зависит от исполнения мною своего долга, и множеством нужд, рождаемых или ложным стыдом моим, или безвыходною бедностью родных: то ты пришел в такой восторг, так воспламенился святым желанием этой жизни, что сказали о себе, что если бы ты каким-либо образом сбросили с себя оковы известных докучливых тяжб, то разбил бы и мои оковы, сделав меня участником в своем имуществе. И после того, как придав вам возбуждения, ты оставил нас, мы никогда не переставали жаждать философии, и не думали решительно ни о чем другом, кроме той жизни, о которой решили и согласились между собою. Действуя в этом направлении постоянно, мы хотя действовали и с недостаточною твердостью, думали однако, что делали довольно. И так как не было еще того пламени, которое, разгоревшись до высшей степени, имело охватить нас, —мы считали величайшими пламенели то которыми слегка согревались. Когда же случилось неожиданно, что некоторые полные содержания книги, обдавая нас, как говорит Цельсин благовониями Аравии, набросали мельчайших капель драгоценнейшей масти на тот огонек, —они раздули пожар невероятный; —да, Романиан, невероятный, —невероятный более, чем можешь поверить обо мне ты,—даже (чего более?) невероятный обо мне для меня же самого! Какой тогда почет, какая пышность человеческая, какое желание пустой славы, какая наконец отрада и привязанность этой смертной жизни могли иметь значение для меня? Я совершенно весь и вдруг возвратился в себя самого. Только, признаюсь я оглянулся, 32 как бы с дороги, на ту религию, которая внушена нам с детства и проникла в глубину души, но привлекала меня к себе без моего сознания. И вот с колебанием, торопливо, в замешательстве хватаю я апостола Павла. Нет, говорю я, они не имели бы в действительности такой силы, и не жили бы так, как несомненно жили, если бы их писания и правила противоречили этому столь великому благу! Я перечитал его всего с глубоким вниманием и строгою отчетливостью. Тогда, как ни мал уже был озаривший меня свет, философия явилась мне в такой красоте, что если бы я мог показать ее, не говорю уже тебе, который и не зная ее, всегда к ней влекся с пламенным желанием, но и самому врагу твоему, который, не знаю, не более ли приучал тебя к ней, чем отвлекал от нее,—то и он, отвергнув и забыв и теплые воды, и увеселительные загородные места, и изящные и блестящие пиры, и домашних пантомимов, и все наконец, что сильно влечет его к каким бы то ни было удовольствиям, полетел бы на встречу ее прелестям с любовью нежною и святою, удивленный, взволнованный желанием, охваченный страстью. Ибо есть и у него, в чем нужно признаться, некоторая красота душевная, или лучше—как бы вверенные ниве семена красоты, которые в своих усилиях прорасти в истинную красоту, пускают свои побеги извивисто и безобразно между шероховатостью пороков и между тернием ложных мнений, но все же пробиваться не перестают, и тем немногим, кто всматривается в чащу с проницательностью и вниманием, дают себя замечать. Отсюда-то известное его гостеприимство; отсюда в его пиршествах множество приправ радушия; отсюда самое изящество, блеск, высшая степень приличия во всем, и во всем разлитая тонкая наружная вежливость. 33 Глава ΙΙΙ. Филокалия и философия. Это называется на вульгарном языке филокалиею. Не пренебрегай предметом из за вульгарности названия. Ибо филокалия и философия названы почти одинаково, и представляются, и суть в действительности, как бы родные между собою. Ибо что такое философия? —Любовь к мудрости. А что филокалия? — Любовь к прекрасному. Справься у греков. А что такое мудрость? Разве она не есть истинно-прекрасное? И так они совершенно родные сестры, и родились от одного и того же отца; но хотя эта и совлечена силками похоти с неба, и заперта простонародьем в клетку, однако сходство имени удержала, для напоминания ловцу, чтобы он не презирал ее. И ее-то, опозоренную, без крыльев, в нужде, свободно парящая сестра узнает часто, но освобождает редко; ибо филокалия и не знала бы, откуда ведет род свой, если бы не философия. Всю эту басню (так как я неожиданно сделался Эзопом) Лиценций сообщит тебе в более приятном виде, в стихах, ибо он поэт почти первостепенной. Итаке он, если бы, немножко полечив и раскрыв глаза, мог увидеть красоту истинную, будучи любителем только ложной,— с каким наслаждением он приник бы к лону философии? А узнав там тебя, с какими истинно-братскими обятиями он встретил бы тебя? Ты удивляешься этому, и может быть смеешься. А если я поясню это соответственно высказанному положению? Что если бы он по крайне мере голосе философии (так как лица её еще и ты видеть не мог) мог услышать? Удивляйся, пожалуй, но не смейся, не отчаивайся. Поверь мне, что отчаиваться не следует ни за кого, а за таких менее всего. Есть достаточно примеров, что этот род пернатых легко у сколь- 34 зает, легко улетает, к великому удивлению многих заключенных. Но возвратимся к себе. Начнем, говорю, философствовать мы, Романиан. Скажу тебе приятную весть; сын твой уже начал занятия философией. Я его сдерживаю: что бы, изучив предварительно необходимые науки, он приобрел более сил и твердости. За свое же знакомство с этими науками, —если я хороню тебя узнал, ты не бойся. Тебе я желаю только свободного воздуха. Ибо что могу сказать я о твоих природных дарованиях? Если бы они не были так редки в людях, как они несомненны в тебе! Останется два затруднения и препятствия к открытию истины; но я и за них немного опасаюсь в отношении к тебе. Я боюсь, чтобы ты не презирал себя и не отчаивался в возможности найти, или не подумал, что ты уже нашел ее. Если первое есть в тебе, то его может устранить последующее состязание. Ибо ты часто сердился на Академиков, —сердился тем больше, чем меньше их изучил, но и тем охотнее, чем большею любовью влекся к истине. Итак, с соизволения твоего, я вступлю уже в состязание с Алипием, и легко заставлю тебя убедиться в том, в чем хочу, но крайней мере как—в вероятном. Ибо самой истины ты не увидишь, пока в философию не войдешь всецело. Что же касается второго, т. е. что ты можешь воображать, что нашел что-нибудь, хотя ты оставил вас ищущим и сомневающимся: то если бы и закралось в твою душу какое-либо суеверие, оно будет конечно выброшено, как скоро я пошлю тебе некое состязание между нами „о границе”1) или как скоро поболее поговорю с тобою лично. ______________ 1) De Regione, сочинение не встречающееся между дошедшими до нас сочинениями блаж. Августина. 35 Ибо в настоящее время я не делаю ничего другого, как только очищаю себя самого от ложных и пагубных мнений. Поэтому не сомневаюсь, что мне лучше, чем тебе. Есть лишь одно, в чем я завидую твоей фортуне, это—что ты один пользуешься моим Люцилием. Но, может быть, завидно и тебе, что я назвал его моим? Но не назвал ли я его и твоим, и всех тех, кто составляет одно? Но зачем однако же мне просить тебя, чтобы облегчил ты мою скуку за ним? Попроси ты за меня сам себя, сколько знаешь, потому что это долг твой. Но я скажу вам обоим: остерегайтесь почесть себя знающими что либо кроме того, что вы изучили по крайней мере до такой степени, до какой знаете, что один, два, три и четыре, сложенный вместе, дают в сумме десять. А вместе с тем берегитесь прийти к мысли, что вы в философии истины не узнаете, или что она и не можете никоим образом быть познана. Поверьте: мне, или лучше —тому, кто говорит: Ищите, и обрящете (Матф. VII. 7), что в познании ее не следует отчаиваться, и что она будет яснее, чем вышеприведенные числа. Теперь приступим к предложенному. Немного поздно стал я опасаться, что бы это начало не перешло меры, и опасаться не без основания. Ибо мера без всякого сомнения божественна. Но она обольстила меня, потому что приятно вела. Буду осмотрительнее, когда сделаюсь мудрым. Глава IV. Состязание 1. Повторяется подвергнутое обсуждению в первой книги,. После предыдущего разговора, изложенного в первой книге, мы в продолжении семи почти дней состязанием не 36 занимались, хотя перечитали только три книги Виргилия, после первой, и обяснили их, когда время казалось для того удобными. Однако же при этих занятиях Лиценций до такой степени увлекся изучением поэзии, что мне показалось необходимыми несколько попридержать его. Ибо отвлекать себя от этого занятия к какому-либо другому предмету они уже дозволяли неохотно. Впрочем напоследок, когда я, насколько мог, восхвалили свет философии, они без принуждения приступили к рассмотрению отложенного нами вопроса об Академиках; и по счастью выпал такой светлый день, что ни к чему другому не казался более подходящим, как к светлому успокоению наших душ. Итак мы оставили пораньше свои обычные постели и занялись немножко с поселянами, как того требовало время года. Затем Алипий сказал: Прежде чем услышу ваши споры об Академиках, я попрошу прочитать мне ту вашу речь, которая по вашими словами, закончена в мое отсутствие; ибо в противном случае,—так как повод к настоящему состязанию возник оттуда,—я могу или ошибаться, или понимать дело с крайним трудом.—.Когда это было сделано, и мы увидали, что на то пошло почти все до-полуденное время, мы решили возвратиться домой с поля, по которому прохаживались.—При этом Лиценций сказал: прошу тебя, не поставь себе в труд повторить мне до обеда в коротких словах мнение Академиков во всей его полноте, чтобы я не упустил из него чего-либо, служащего в мою пользу.—Изволь, говорю, и тем охотнее, что иначе, занятый этой мыслью, ты не будешь обедать.—Нет, сказали они, на этот счет ты можешь быть покоен: я замечал часто, что многое, а особенно мой отец тем больше ест, чем больше озабочен. Да и ты сам, когда я работал мыслю над известными метрами, не вынес из опыта того убеждения, чтобы моя озабочен- 37 ность оставляла стол нетронутым. Я удивляюсь обыкновенно сам про себя: как это выходит, что тогда-то мы с особым аппетитом и налегаешь на пищу, когда душа наша устремлена на другое? Или чтобы такое значило, что когда и руки и зубы наши заняты, душа над нами властительствует? —Выслушай лучше, говорю я, что спрашивал об Академиках; потому что иначе, занятый своими метрами, ты будешь не только в пище, но и в вопросах без метра1). А если я что либо скрою в пользу своего мнения, пусть уличить меня Алипий. —С твоей стороны нужна полная добросовестность, отвечал Алипий; потому что если бы пришлось опасаться, что ты что-нибудь скроешь; то мне, я думаю, с трудом удалось бы уличить того, от кого, как известно всякому меня знающему, я сам это изучил; а особенно потому, что побуждения к раскрытию истины будут лежать для тебя не в желании победы, а в сердце твоем. Глава V. Положения Академиков. Поступлю добросовестно, говорю я, так как ты в праве этого требовать. —Академики полагают, что, человек не может достигнуть познания тех только вещей, который относятся к философии (потому что Карнеад утверждал, что об остальном он не заботится); тем не менее однакоже человек может быть мудрым, и все дело мудрого они (как и ты, Лиценций, говорил в прежней речи) поставляли в изыскивании истины. Отсюда выводилось что мудрый не доверяет ничему: ибо он необходимо заблуждался бы (что со стороны мудрого преступно), если бы доверял вещам сомнительным. А что все сомнительно, они не только говорили, но и подтверждали многочислен- ________________ 1) Непереводимая игра словом метр—metrum, которое значит и стих и вообще мера. 38 нейшими доказательствами. Положение, что истины постигнуть нельзя, они враждебным образом вывели из известного определения стоика Зенона, что за истину можно принять то, что так впечатлялось в душу оттуда, откуда было, как не могло впечатляться оттуда, откуда не было. Короче и яснее это выражается так: истина может быть познаваема но тем признакам, каких признаков не может иметь то, что ложно. Они и употребили все свои усилия, чтобы доказать, что распознать это решительно невозможно. Отсюда и выдвинуты были в защиту такого учения разногласия философов, обманы чувств, сны и бешенства, софизмы и сориты. А такт, как от того же Зенона узнали они, что нет ничего недостойнее, как мнение, то и построили весьма лукаво такое положение: если—де позвать ничего нельзя, а мнение весьма недостойно; то мудрый ничего никогда не станет утверждать. Это возбудило против них большую ненависть. Казалось совершенно последовательным, что тот не станет и ничего делать, кто ничего не утверждает. Казалось, что Академики изображали своего мудреца, которого считали ничего де утверждающим, всегда спящим и уклоняющимся от исполнения всяких обязанностей. Вследствие этого они, вводили нечто вероятное, что называли также истиноподобным, стали утверждать, что мудрый никоим образом не перестает исполнять обязанности, так как имеет чему следовать. Но истина-де скрывается от него, или потому, что заслонена некоторым естественным мраком, или потому, что не-выделяется из множества подобных вещей. Впрочем, они называли великою деятельностью мудрого и самое воздержание и как бы колебание в доверии. —Мне кажется, что я изложил коротко все, как ты, Алипий, желал, и ни в чем не отступил от твоего требования, т. е. поступил, как говорится, добросовестно. 39 Если же что сказал не так, как оно есть, или чего быть может не сказал, то сделал это невольно. То добросовестно, что высказывается по лучшему уразумению. Человек должен смотреть на человека обманувшегося как на такого, которого следует учить, а на обманывающего как на такого, которого следует опасаться: первый из них требует доброго учителя, а последней осторожного ученика. Тогда Алипий сказал: Я очень благодарен тебе, что ты и Лиценция удовлетворила и с меня снял тяжелое бремя. Ибо не столько следовало опасаться тебе сказать что-нибудь менее, ради испытания меня (ибо как и могло это быть иначе?), сколько мне, если бы к чем-нибудь оказалось необходимым уличить тебя. Не носкучай же обяснить и то, чего не достает не столько вопросу, сколько самому спрашивающему, —различие новой Академии от древней. — Признаюсь, сказал я, это решительно скучная вещь. Ты окажешь мне благодеяние (ибо я не могу отрицать, что и это, о чем упоминаешь, весьма· относится к делу), если, пока я отдохну несколько, потрудишься различить при мне эти школы и обяснишь происхождение новой Академии. — Я подумал бы, отвечал он, что ты решил отбить охоту от обеда и у меня, если бы не считал тебя гораздо более перепуганным недавно Лиценцием, если бы его требование не заставляло нас именно распутать ему до обеда все, что есть в этом запутанного. —Но когда он хотел продолжать, наша мать (ибо мы были уже дома) так настойчиво стала знать нас к обеду, что говорить уже было некогда. 40 Глава VI. Состязание 2. Разрыв между древнею и новою Академиею. Потом, когда мы приняли столько пищи, сколько было достаточно для удовлетворения голода, и возвратились на луг, Алипий сказал: Повинуюсь твоему приговору и не смею отказываться. Но если ничто от меня не ускользнет и буду обязан за то благодарностью как твоему учению, так и своей памяти. А если бы я случайно в чем ошибся, ты исправишь ошибку, чтобы на будущее время я не боялся подобного рода поручений. По моему мнению, разрыв не столько произошел у новой Академии с древнею сколько возбужден у ней со стоиками. Разрывом и не следует еще считать то, что потребовалось разрешить и подвергнуть обсуждению новый вопрос, внесенный Зеноном. Мысль о невозможности восприятия не без основания считается присущею умам и древних Академиков, хотя никакие столкновения ее вперед не выдвигали. Доказать это легко авторитетом самого Сократа, Платона и других древних, которые думали, что они до тех лишь пор могли считать, себя обеспеченными от заблуждения, пока слепо не доверялись (впечатлениям); хотя нарочитых рассуждений об этом предмете они не ввели в свои школы, и никогда не ставили с полною ясностью вопроса, может или не может быть воспринимаема истина. Когда же Зенон поставил его резко и ново, и стал утверждать, что ничего нельзя познать, кроме того, что будет так истинно, что даст отличить себя от ложного несходными с ним признаками, и что мудрый не должен подчиняться установившимся мнениям: тогда, услышавши об этом, Архизелай стал отрицать возможность для человека от- 41 крыть что-либо в этом роде, а вместе и возможность для мудрого вверять свою жизнь пагубному руководству мнения. Отсюда он вывел и заключение, что доверять ничему не следует. Но когда дело находилось в таком положении, что древняя Академия казалась более усилившеюся, чем подвергшеюся нападениям, явился слушатель Филона Антиох, который, будучи по мнению некоторых более любителем славы, чем истины, привел во враждебное столкновение мнения той и другой Академии. Он говорил, что новые Академики усиливаются ввести вещь необычную и совершенно чуждую образу мыслей древних. Он обращался по этому предмету к свидетельствам древних физиков и других великих философов; нападал он и на самих Академиков, которые утверждали, что следуют истиноподобному, хотя признавались, что самой истины не знают. Собрал он и много доказательств, которых я не считаю нужным приводить в данное время. Более же всего он защищал то, что мудрый может воспринимать истину. —Таково, по моему мнению, было разногласие между новыми и древними Академиками. Если это было иначе, я попрошу тебя за нас обоих ознакомить Лиценция с этим предметом более обстоятельно. А если было так, как сумел передать я, то продолжите начатое состязание.