Августин, блж. Об учителе (2)

Адеодат. Соглашусь, если покажешь, каким образом мы можем называть каждое слово именем. Августин. Охотно. Думаю, что ты помнишь, что так называемое местоимение ставится вместо имени, хотя обозначает предмет и менее полно, нежели имя (существительное). Полагаю, что тот, у кого ты изучал грамматику, так определил его: "Местоимение - это часть речи, подставляемая вместо имени (существительного) и имеющая то же самое, только менее полное значение". Адеодат. Припоминаю это определение и целиком его одобряю. Августин. Итак, ты видишь, что, согласно с этим определением, местоимения служат только именам и могут быть подставлены только вместо них; например, когда говоришь: "сей муж", "сам царь", "та женщина", "это золото", "оное серебро" - сей, сам, та, это, оное суть местоимения, а муж, царь, женщина, золото, серебро - имена, которыми предметы обозначаются полнее, нежели вышеприведенными местоимениями. Адеодат. Вижу и согласен. Августин. Назови-ка мне теперь несколько любых союзов. Адеодат. И, а, но, же. Августин. А не кажется ли тебе все то, что ты назвал, именами? Адеодат. Никоим образом. Августин. По крайней мере, правильно ли, по-твоему, я выразился, когда сказал: "Все то, что ты назвал"? Адеодат. Совершенно правильно, и я уже догадываюсь, с каким удивительным искусством ты сейчас мне покажешь, что я перечислил тебе имена (существительные); ибо в противном случае о перечисленном мною не могло бы быть сказано: "все то". Но при этом я опасаюсь, не потому ли ты представляешься мне правильно выразившимся, что приведенные мною четыре союза я считаю словами; так что по отношению к ним выражение "все то" могло быть правильным потому, что правильно выражение "все эти слова". А если ты спросишь у меня, к какой части речи относятся "слова", я отвечу - к имени 279 существительному. К этому же, вероятно, существительному и относилось у тебя местоимение, так что выражение твое было правильным. Августин. Весьма остроумная ошибка, но чтобы впредь не ошибаться остроумно, вникни в то, что я буду говорить, если только сумею хорошо выразить свою мысль, ибо толковать о словах при помощи слов же - это то же самое, что, сложив руки, тереть пальцами о пальцы: едва ли кто, кроме самого трущего, сможет распознать, какие именно пальцы зудят, а какие помогают зудящим. Адеодат. Я весь внимание, ибо ты крайне заинтриговал меня своим примером. Августин. Слова, несомненно, состоят из звуков и букв. Адеодат. Нисколько не сомневаюсь. Августин. Воспользуемся же лучше всего таким свидетельством, которое нам всего дороже. Когда ап. Павел говорит: "Ибо Сын Божий Иисус Христос, проповеданный у вас... не был "да" и "нет", но в Нем было "да" (2Кор 1.19), следует, как мне кажется, думать, что в Иисусе Христе были не те две буквы, которые мы произносим, говоря "да", а скорее то, что оными буквами обозначается. Адеодат. Ты совершенно прав. Августин. Итак, ты понимаешь, что апостол, сказав, "в Нем было "да", сделал не что иное, как словом "да" назвал то, что было в Иисусе Христе; подобно тому, как если бы апостол сказал: "В Нем была добродетель", надлежало бы согласиться, что он сделал не что иное, как назвал добродетелью то, что было в Иисусе Христе. Не эти четыре слога, которые мы произносим, говоря "добродетель", были во Христе, но то, что этими слогами обозначается. Адеодат. Понимаю и полностью согласен. Августин. А понимаешь ли ты, что нет никакой разницы в том, сказать ли "назвал добродетель", или же "произнес имя добродетели"? Адеодат. И это ясно. 280 Августин. Значит, ясно и то, что нет никакой разницы, сказать ли "назвал словом "да", или же "наименовал" то, что было во Христе. Адеодат. Вижу, что это так. Августин. Возможно, что теперь ты также видишь и то, что я хотел тебе показать. Адеодат. Еще не вполне. Августин. Не видишь, значит, что имя - это то, чем называется известный предмет? Адеодат. Это для меня несомненно. Августин. Смотри же: "да" - имя, если им называется то, что было в Иисусе Христе. Адеодат. Не стану этого отрицать. Августин. Но если бы я спросил тебя, к какой части речи относится "да", ты, думаю, сказал бы, что оно - не имя, а слово, хотя наша аргументация и показывает, что оно - имя. Адеодат. Похоже на то. Августин. Сомневаешься ли еще, что именами бывают и прочие части речи, как мы сейчас и показали? Адеодат. Не сомневаюсь, поелику допускаю, что они обозначают собою нечто. Но если бы ты спросил о самих обозначаемых ими вещах, как называется или какое носит имя в отдельности каждая из них, я не мог бы дать тебе другого ответа, кроме того, что это части речи, которые не называются именами, но которые, как вижу, мы имеем все основания называть именами. Августин. А не опасаешься ли ты, что найдется человек, который расшатает эту нашу аргументацию, сказав, что апостолу следует приписывать авторитет не слов, а предметов, а поэтому основание нашего убеждения не столь уж и твердо, как нам это кажется. Ведь не исключено же, что Павел, хотя он жил и учил самым правильным образом, однако, когда сказал: "в Нем было "да", выразился неточно, тем более, что и сам он признает себя неискусным в слове (2Кор 11.6). Как бы, по-твоему, следовало нам опровергнуть этого человека? Адеодат. Не имею ни малейшего понятия, а потому прошу тебя отыскать среди мнений людей, обладающих 281 наивысшими знаниями, какое-нибудь подтверждение нашим умозаключениям, дабы опираясь на должный авторитет нам было лете двигаться дальше. Августин. Неужели тебе нужны еще какие-либо авторитеты, помимо простого здравого смысла, с помощью которого мы доказали, что каждой из частей речи что-нибудь да обозначается, а следовательно и называется; если же называется, то и именуется, а если именуется, то именуется непременно именем? Это весьма легко подтверждается при сопоставлении различных языков. Ведь если бы ты спросил: как у греков называется то, что у нас называется словом "кто" - тебе ответят τις; как называется у них то, что у нас называется "хочу", - ответят φελω; как называется у них то, что у нас называется "хорошо", - ответят καλως; как называется у них то, что у нас называется "написанное", - ответят το γεγραμμενον; как называется у них то, что у нас называется "от", - ответят απο; как называется у них то, что у нас называется "увы", - ответят οι; во всех этих случаях вопрошающий не имел бы права употреблять местоимения "что", если бы перечисленные мною части речи не были именами. Итак, если оставив в стороне авторитеты ораторов мы можем доказать, что апостол Павел выразился правильно, то зачем нам искать человека, чей авторитет подтверждал бы наше мнение? Но чтобы кто-нибудь, тупой или бесстыдный, не продолжал настаивать на своем и не стал утверждать, что он может подчиниться разве только тем авторитетам, которые общим мнением признаются законодателями языка, то скажи, что может быть из написанного по-латыни превосходнее сочинений Цицерона? А между тем, в своих знаменитых речах, известных под именем "Верресовских", он предлог согаm, хотя и использует его в том месте в качестве наречия, называет "именем". Возможно, пожалуй, что я понимаю это место не слишком хорошо, и что в другом случае оно или мною, или кем-нибудь другим может быть изъяснено и иначе, но есть и такое, против чего, думаю, нельзя ничего возразить. Знаменитейшие учителя диалектики говорят, что полная мысль, которая 282 может утверждаться или отрицаться, состоит из имени (существительного) и глагола, - такую мысль в одном месте своих сочинений Туллий (Цицерон) называет предложением, - и что, коль скоро есть третье лицо глагола, то при нем, говорят они, необходимо должен быть именительный падеж имени (существительного). И они говорят это справедливо. В самом деле, если ты рассмотришь следующие, например, выражения: "человек сидит", "конь бежит", то, полагаю, признаешь, что эти выражения суть два предложения. Адеодат. Признаю. Августин. А замечаешь ли, что в каждом из этих двух предложений есть свое особое имя, в одном - "человек", в другом - "конь", а равно - и особый глагол, в одном - "сидит", в другом - "бежит"? Адеодат. Конечно, замечаю. Августин. Значит, если бы я сказал только: "сидит" или "бежит", ты имел бы право спросить у меня "кто" или "что" с тем, чтобы я ответил "человек", или "конь", или "животное", или что-нибудь еще в этом роде, дабы присоединенное к глаголу имя могло восполнить предложение, т.е. ту мысль, которая может утверждаться или отрицаться. Адеодат. Понимаю. Августин. Теперь представь, что мы видим нечто слишком далекое и точно не знаем, животное ли это, или камень, или что иное; а я сказал бы так: "Это животное, поскольку - человек". Не сказал бы я нелепость? Адеодат. Безусловно, но ты выразился бы правильно, если бы сказал: "Это животное, если оно - человек". Августин. Ты совершенно прав. Итак, в твоем выражении мне нравится "если", нравится оно и тебе; но и тебе, и мне не нравится в моем - "поскольку". Адеодат. Согласен. Августин. Смотри же теперь, полные ли предложения представляют собою следующие две мысли: нравится - "если", не нравится - "поскольку". Адеодат. Совершенно полные. Августин. Укажи-ка, что тут - глаголы и что — имена. 283 Адеодат. Глаголы - "нравится" и "не нравится", а имена - что же другое, как не "если" и "поскольку"? Августин. Значит, достаточно доказано, что два союза суть и имена? Адеодат. Совершенно достаточно. Августин. Не можешь ли ты теперь и сам, опираясь на то же правило, делать нечто подобное и с прочими частями речи? Адеодат. Могу. Глава VI О знаках, обозначающих самих себя Августин. Перейдем теперь к другому предмету. Скажи, не представляется ли тебе, что все имена суть названия, а все названия - имена, подобно тому, как мы признали, что все слова суть имена, а имена - слова? Адеодат. Кроме различных звуков, определяющих эти понятия, я не вижу между тем и другим никакой разницы. Августин. Пока что воздержусь от возражений, хотя есть люди, которые различают их и по значению; однако, их мнение в настоящую минуту рассматривать не будем. Но ты, несомненно, понимаешь, что мы перешли теперь к таким знакам, которые обозначают себя взаимно, не различаясь между собою ничем, кроме звука, и которые означают вместе со всеми прочими частями речи и самих себя. Адеодат. Не представляю, о чем ты говоришь. Августин. Значит, ты не понимаешь, что имя обозначается названием, а название - именем, и притом так, что, за исключением звука букв, они ничем не различаются между собою, насколько это касается имени вообще: ибо в узком смысле слова мы называем именем (существительным) то, что в ряду восьми частей речи занимает такое положение, что не обнимает остальные семь. Адеодат. Понимаю. Августин. А это и есть то, что я сказал, а именно - что название и имя означают себя взаимно. 284 Адеодат. Понимаю, но спрашиваю, что означают твои слова: "которые означают вместе со всеми прочими частями речи и самих себя"? Августин. Не показали ли нам предыдущие рассуждения, что все части речи могут быть названы именами и названиями, т.е. могут быть обозначены словами "имя" и "название"? Адеодат. Показали. Августин. Ну, а если я спрошу тебя, чем называешь ты само имя, т.е. сам звук, выражаемый его двумя слогами, разве ты мне не ответишь, что оно - имя (существительное)? Адеодат. Отвечу. Августин. А означает ли себя подобным же образом знак, который мы выражаем двумя слогами, когда говорим "союз"? Ведь это имя не может быть поставлено в число того, что само оно обозначает. Адеодат. Понимаю. Августин. А это и значит то, что сказано мною, именно - что имя в ряду того, что оно означает, означает и само себя; а что в этом же роде можно сказать и о названии, ты поймешь сам. Адеодат. Это уже нетрудно, но вот что мне подумалось: имя имеет общее и частное значение, в то время как название не находится в ряду восьми частей речи; поэтому, я полагаю, что имя и название разнятся между собою и этим, а не одним лишь различным звуком. Августин. А разнятся ли, по-твоему, имя и onoma чем-либо еще, кроме того звука, которым различаются между собою языки латинский и греческий? Адеодат. Пожалуй, что больше ничем. Августин. Итак, мы пришли к следующим выводам: знаки могут означать и самих себя; один знак может взаимно означаться другим: что обозначается одним, то же обозначается и другим; есть знаки, которые, за исключением звука, не различаются между собою ничем. Адеодат. Полностью с этим согласен. 285 Глава VII Краткий обзор предыдущих глав Августин. Теперь я желал бы, чтобы ты сделал обзор того, к чему мы пришли в нашей беседе. Адеодат. Попытаюсь. Прежде всего, некоторое время мы исследовали вопрос о том, с какою целью мы говорим, и пришли к тому выводу, что делаем это чтобы учить и припоминать, причем даже задавая вопросы мы стремимся к обучению или припоминанию. Далее, пение, решили мы, не является в прямом смысле разговором. Когда же мы обращаемся с молитвой к Богу, о котором не можем думать, чтобы Он учился или припоминал, слова имеют то значение, что с их помощью мы или надоумливаем самих себя, или же благодаря нам припоминают и учатся другие. Наконец, когда мы окончательно определили, что слова - не что иное, как знаки, и что знаки не могут быть знаками, если они не означают чего-либо, ты предложил стих, значение отдельных слов которого я старался показать; стих был такой: Если из града такого богам ничего не угодно оставить. Хотя слово "ничего" этого стиха весьма известно и ясно, однако мы не могли открыть, что оно означает. Когда я высказал мнение, что мы употребляем это слово в разговоре не напрасно, а при помощи его слушающий нас чему-нибудь да учится, ты отвечал, что слово это означает, по всей видимости, состояние нашего ума, когда он находит или считает себя нашедшим, что предмета, который он ищет, не существует (впрочем, ты посчитал нужным отложить рассмотрение этого вопроса). Затем ты потребовал, чтобы я, объясняя очередное слово, делал это не с помощью других слов, но непосредственно через сам предмет, обозначаемый объясняемым словом. Когда же я заметил, что, говоря, мы этого сделать не можем, мы приступили к исследованию того, что может 286 быть указано пальцем. Я высказал мнение, что пальцем может быть указано все телесное, но потом мы пришли к выводу, что - только видимое. Отсюда, уж и не вспомню как, мы перешли к глухим и комедиантам, обозначающих мимикой и жестом не только видимое, но часто даже и бестелесное. Жесты эти мы признали знаками. Тогда мы вновь вернулись к вопросу о том, каким образом мы, помимо всяких знаков, можем указать на сами предметы, которые мы привыкли обозначать этими знаками. Поначалу я сгоряча отверг такую возможность, но ты разъяснил, что без помощи знака может быть показано то, чего мы, когда нас о том спросили, не делали, но после задания вопроса можем начать делать; это, впрочем, не относится к речи, ибо ясно, что если нас, когда мы говорим, спросят о том, что значит говорить, то это нетрудно показать самим делом. Отсюда мы пришли к выводу, что мы можем указывать или знаки знаками, или нечто иное, не представляющее собою знаков, знаками же, или, наконец, сами предметы - без помощи знаков. На рассмотрении и исследовании первого из этих трех положений мы остановились наиболее внимательно. В результате мы пришли к тому, что, с одной стороны, есть такие знаки, которые не могут быть взаимно обозначаемы теми знаками, которые они сами означают, как, например, слово "союз", с другой, - есть такие, которые могут, как, например, когда говорим "знак", мы обозначаем им и слово, а когда говорим "слово", им обозначаем и знак. Ибо знак и слово - одновременно суть и два знака, и два слова. Было показано, что в числе этих знаков, означающих взаимно друг друга, некоторые имеют неравносильное значение, некоторые - равносильное, а некоторые - и совершенно тождественное. Действительно, односложное слово "знак" обозначает собою решительно все, чем что-либо означается; напротив, "слово" представляет собою знак не всяких знаков, а только тех, которые произносятся вслух и членораздельно. Отсюда ясно, что хотя знаком обозначается и слово, а словом - знак, т.е. слоги первого - слогами второго, и наоборот, однако знак имеет 287 более широкое значение, нежели слово, т.е. слогами первого обозначается более, чем слогами второго. Слово же вообще и имя вообще имеют равносильное значение. Ибо было доказано, что все части речи суть и имена, потому что к ним применимы местоимения, и относительно всех их можно сказать, что ими что-нибудь да именуется, и в ряду их нет ни одной, которая не могла бы, когда соединяется с глаголом, не составить полного предложения. Но хотя имя и слово имеют равносильное значение, поскольку всякое слово есть имя и наоборот, однако они - не одно и тоже. Было разъяснено, что по одной причине высказываемое нами называется словом, а по другой - именем, так как слово свое название имеет от того, что оно касается слуха, а имя - от того, что оно припоминается душой (это, кстати, можно понять уже из того, что желая упрочить в памяти некий предмет, мы говорим, что этот предмет имеет такое-то имя, а не такое-то слово). Из числа же знаков, которые имеют не только равносильное, но и совершенно тождественное значение, и между которыми не существует другого различия, кроме различия в звуках букв, мы нашли имя и onoma. При этом я упустил из виду, что из числа знаков, взаимно означающих друг друга, мы не нашли ни одного, который не означал бы также и самого себя. Вот все, что я могу припомнить. Хорошо ли и в надлежащем ли порядке пересказал я это, суди сам; ведь ты, думаю, в этой беседе не произнес ни единого слова иначе, как со знанием дела и с убежденностью. Глава VIII О цели предшествующих рассуждений и о том, что душа, восприняв знаки, соотносит их с обозначаемыми ими предметами Августин. Ты хорошо все припомнил и, признаюсь, благодаря этому и мне сейчас все, о чем мы говорили, 288 представляется куда яснее, чем это было в процессе наших рассуждений. Но вот чего я, собственно, старался достигнуть путем таких околичностей, в данный момент сказать трудно. Быть может, ты думаешь, что мы с тобою забавляемся и отвлекаем дух от серьезных предметов детскими забавами, или же что все это - пустое и посредственное времяпровождение? Мне бы очень хотелось, чтобы ты поверил, что речь шла о вещах немаловажных, что есть блаженная и вечная жизнь, которой нам следует стремиться достигнуть под руководством Бога, т.е. самой Истины, идя при этом ступенями, приспособленными к нашей нетвердой поступи, и поэтому-то мы и начали наше рассмотрение не с самих вещей, обозначаемых знаками, а со знаков. Итак, извини за несколько растянувшуюся прелюдию, затеянную мной не ради игры, но для упражнения силы и остроты ума, с помощью которых мы могли бы не только переносить, но и любить свет и тепло той страны, в которой - блаженная жизнь. Адеодат. Продолжай: я никогда не посмел бы подумать, чтобы заслуживало пренебрежения что-либо из того, что ты находишь нужным говорить или делать. Августин. Рассмотрим же теперь те случаи, когда знаками обозначаются не знаки, а то, что мы назвали "обозначаемым". И, прежде всего, скажи мне: человек - есть ли он человек? Адеодат. Вот теперь-то я действительно не понимаю, шутка это или нет. Августин. Почему? Адеодат. Как это "почему"? Вопрос в высшей степени странный. Августин. Точно также ты, вероятно, подумал бы, что я над тобой издеваюсь, если бы я спросил: не суть ли первые два слога этого имени что-нибудь иное, чем чело, а последний - иное, чем век. Адеодат. Совершенно верно. Августин. Но эти три слога, соединенные вместе, суть ли человек; или ты это отрицаешь? Адеодат. Кто же станет это отрицать? 289 Августин. В таком случае я спрошу тебя: эти три слога, соединенные вместе, не ты ли? Адеодат. Ни в коем случае. Но понимаю, к чему ты клонишь. Августин. Тогда скажи, чтобы я ненароком не обидел тебя. Адеодат. Ты думаешь вывести то заключение, что я не человек? Августин. А разве это не следует из твоих предыдущих согласий и отрицаний? Адеодат. Вначале ответь мне, о тех ли трех слогах ты спросил, когда задал вопрос "человек - человек ли", или же о самой вещи, которую эти слоги означают? Августин. Лучше ты ответь, в каком смысле ты понял мой вопрос: ведь если вопрос двусмыслен, ты должен был отвечать не прежде, чем выяснил бы для себя, в каком смысле я тебя спросил. Адеодат. Чем же помешала бы мне эта двусмысленность, если бы я на то и другое ответил так: человек есть человек, ибо и те три слога суть не что иное, как именно те три слога, и означаемое ими - не что иное, как то, что оно есть. Августин. Ответ тонкий, но почему ты в том и другом смысле понял лишь одно слово "человек", но не остальное, что нами говорилось? Адеодат. Откуда же видно, что остальное я понял иначе? Августин. Не говоря уж обо всем другом, если бы ты понял самый первый мой вопрос в том смысле, что звучат одни лишь слоги, ты не смог бы мне вообще что-либо ответить: ведь тогда ты мог бы решить, что я ни о чем тебя не спросил. А между тем, когда я произнес три слова, из коих одно я повторил дважды, сказав: "человек - человек ли", - ты два последних слова понял не как знаки, а как то, что ими обозначается: это видно по крайней мере из того, что ты тотчас же счел нужным ответить на вопрос. Адеодат. Совершенно справедливо. 290 Августин. Почему же только первое слово тебе вздумалось понимать и в смысле того звука, который в нем слышится, и в смысле того значения, которое оно имеет? Адеодат. Поскольку я понимаю все со стороны лишь того, что им обозначается. Поэтому я соглашаюсь с тобой, что мы решительно не в состоянии что-либо выразить, если только душа наша, услышав слова, не перенесется к тому, знаками чего эти слова выступают. Укажи же мне теперь, каким образом могло ввести меня в обман то умозаключение, из которого следует, что я - не человек. Августин. Напротив, я снова хочу спросить тебя о том же, чтобы ты сам нашел изъян в своих рассуждениях. Адеодат. Хорошо. Августин. Впрочем, я не стану спрашивать тебя о том, о чем спрашивал с самого начала, поскольку ты уже мне ответил. Обрати на этот раз побольше внимания на то, суть ли два слога "чело" и "век" то же, что и чело и век, или это что-либо иное? Адеодат. А что же в них еще другого? Августин. Ну, а если эти два слога соединить вместе, не выйдет ли человек? Адеодат. С этим я никак не могу согласиться: ведь мы решили (и решили правильно), что, коль скоро дан знак, обращать внимание на то, что им обозначается, и соответственно уже этому или принимать, или отвергать сказанное. Эти же два слога, произносимые отдельно, поелику звучат безо всякого значения, относятся к тому, что мы решили считать звуком. Августин. Итак, ты решил и твердо стоишь на том, что вопрошающим должно отвечать не иначе, как только с точки зрения тех предметов, которые обозначаются словами? Адеодат. Если это - только слова, не понимаю, почему бы и не так. Августин. Желал бы я знать, как опровергнул бы ты того, о ком в шутливой речи приходится слышать, что он вывел заключение, будто бы из уст спорящего с ним выскочил лев? Когда он спросил, действительно ли то, что мы говорим, исходит из наших уст, его оппонент не 291 мог с этим не согласиться; затем он повел речь с этим человеком так, что заставил его (что было нетрудно) произнести в разговоре слово "лев". Когда же это произошло, он стал насмехаться над ним за то, что он, будучи незлым человеком, изблевал столь лютое животное, поскольку заранее согласился, что все, что мы говорим, исходит из наших уст, и поскольку не мог отпереться от того, что произнес "лев". Адеодат. Опровергнуть этого шутника было бы совсем нетрудно: я не согласился бы с тем, что все, произносимое нами, исходит из наших уст. Ибо когда мы говорим, мы только обозначаем то, о чем говорим, и из уст говорящего исходит не сама обозначаемая вещь, а знак, коим она обозначается, если только не знак других знаков, о чем мы рассуждали прежде. Августин. Против этого человека ты, пожалуй, вооружен неплохо; но что ответил бы ты мне, если бы я спросил: человек - имя ли? Адеодат. Что же еще, как не имя? Августин. Стало быть, видя тебя, я вижу имя? Адеодат. Нет. Августин. Сказать тебе, что отсюда следует? Адеодат. Кажется, я понимаю и сам: ведь, если мой ответ верен, то я - не человек. А ведь я уже прежде решил, что следует соглашаться с тем или отрицать то, что говорится, с точки зрения предмета, который обозначается. Августин. Но на мой взгляд, ты не ошибся, дав такой ответ; в этом случае прирожденный нашим умам закон разума оказался сильнее твоей осмотрительности. Ибо, если бы я спросил тебя, что такое человек, ты, вероятно, ответил бы, что он животное; а если бы я спросил, к какой части речи относится человек, ты сказал бы, что человек - имя существительное. Поэтому, коль скоро оказывается, что человек - и имя, и животное, то первое говорится о нем, когда речь идет о знаке, а последнее, когда -о предмете, который обозначается. Таким образом, если бы кто-нибудь спросил меня: "человек - имя ли", - я ответил бы - имя, поскольку достаточно видно, 292 что вопрошающий желает слышать ответ в этом именно смысле. А если бы он спросил: "человек - животное ли", - я бы еще скорее ответил утвердительно, поскольку если бы он вообще бы умолчал об имени и животном, а просто спросил лишь: "что такое человек", - душа наша, руководимая законами речи, прямо остановилась бы на том, что обозначается этими слогами, и ответ дан был бы или такой, что человек - животное, или же в полном определении - животное разумное и смертное. Так ли и по твоему мнению? Адеодат. Именно так. Но если мы все же ответили, что человек - имя, как в этом случае избежать нам того крайне оскорбительного вывода, что мы - не люди? Августин. А не иначе, как сказав, что заключение это не вытекает из того смысла, в каком мы дали утвердительный ответ на вопрос. А если он скажет, что выводит его из того же самого смысла, то и в этом случае бояться нечего: ибо чего же мне бояться - согласиться, что я - не человек, т.е. не эти слоги? Адеодат. Лучше и сказать нельзя. Но почему же, когда говорят: "следовательно, ты не человек", - наш дух оскорбляется, если согласно с тем, как ты это сейчас показал, все здесь сказано абсолютно справедливо? Августин. Потому что когда звучат эти слова, я не могу не думать, чтобы заключение это не относилось к тому, что обозначается этими слогами, в силу имеющего естественно наибольшее значение правила, согласно которому внимание наше от слышимых знаков переносится к обозначаемым ими предметам. Адеодат. Согласен.