Меню
Назад » »

ФРИДРИХ НИЦШЕ. ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА (38)


НИЦШЕ \ НИЦШЕ (10)\НИЦШЕ (9)\НИЦШЕ (8)\НИЦШЕ (7)\НИЦШЕ (6)
НИЦШЕ (5)\НИЦШЕ (4)\НИЦШЕ (3)\НИЦШЕ (2)\НИЦШЕ
Воля к власти (0) Воля к власти (2) Воля к власти (3) Воля к власти (4) Воля к власти (5)
Воля к власти (6) Воля к власти (7) Воля к власти (8) Воля к власти (9) Воля к власти (10)
ФИЛОСОФИЯ \ ЭТИКА \ ЭСТЕТИКА \ ПСИХОЛОГИЯ


ГНОСЕОЛОГИЯ ( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) / ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЙ
ГРУППА / ГРУППОВОЕ / КОЛЛЕКТИВ / КОЛЛЕКТИВНОЕ / СОЦИАЛЬНЫЙ / СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ
ПСИХИКА / ПСИХИЧЕСКИЙ / ПСИХОЛОГИЯ / ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ / ПСИХОАНАЛИЗ
ФИЛОСОФИЯ / ЭТИКА / ЭСТЕТИКА / ФИЛОСОФ / ПСИХОЛОГ / ПОЭТ / ПИСАТЕЛЬ
РИТОРИКА \ КРАСНОРЕЧИЕ \ РИТОРИЧЕСКИЙ \ ОРАТОР \ ОРАТОРСКИЙ


FRIEDRICH WILHELM NIETZSCHE / ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ НИЦШЕ

НИЦШЕ / NIETZSCHE / ЕССЕ HOMO / ВОЛЯ К ВЛАСТИ / К ГЕНЕАЛОГИИ МОРАЛИ / СУМЕРКИ ИДОЛОВ /
ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА / ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА И ЗЛА / ЗЛАЯ МУДРОСТЬ / УТРЕННЯЯ ЗАРЯ /
ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СЛИШКОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ / СТИХИ НИЦШЕ / РОЖДЕНИЕ ТРАГЕДИИ



   











 
   Фридрих Вильгельм Ницше
 


ФРИДРИХ НИЦШЕ
ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА​
"Also Sprach Zarathustra"




 

     Пустыня ширится сама собою: горе тому, кто сам в себе свою
пустыню носит.

 -- Ха! Торжественно!
 Достойное начало!
 Торжественно, по-африкански, да!
 
 Достойно даже льва
 Иль обезьяны -- ревуна морали;
 Но ведь совсем ничто для вас,
 Прелестные мои подруги.
 А между тем сидеть у ваших ног
 Мне, европейцу, у подножья пальм
 На долю счастье выпало. Села.
 
 Да, это удивительно: сижу я
 Почти в самой пустыне, и, однако,
 По-прежнему далекий от нее
 И опустыненный в Ничто.
 Сказать яснее: проглотил меня
 Оазис маленький,
 Который, вдруг зевнув,
 Мне ротик свой открыл навстречу,
 И в эти тонко пахнущие губки
 Попал я вдруг и там пропал,
 Ворвался, проскочил, и вот я среди
 вас,
 Подруги мои милые. Села.
 
 Да слава, слава оному киту,
 Коль так же хорошо в нем было гостю!
 Ведь ясен вам, не правда ли, вполне
 Намек ученый мой?
 Да здравствует вовек китово чрево,
 Когда оно таким же милым было
 Оазисом-брюшком, как мой приют;
 Но это мне сомнительно, конечно,
 Ведь прибыл к вам я из Европы,
 Что недоверчивей всех старых женок
 в мире.
 Пусть сам Господь исправит то!
 Аминь.
 
 Переслащенный, словно финик смуглый,
 И вожделений золотистых полн, как
 он,
 Я с вами здесь в оазисе-малютке,
 --
 Как он, томлюсь по девичьей мордашке,
 По зубкам-грызунам, по белоснежным,
 Как девушки, и острым и холодным;
 По ним-то именно сердца тоскуют
 Всех распаленных фиников. Села.
 
 Как этот южный плод, и сам
 Похожий на него сверх меры,
 Лежу я здесь, летучим роем
 Жучков крылатых окруженный,
 И вкруг меня в игривой пляске рея,
 Мелькают также крохотные ваши,
 Язвительно затейливые ваши
 Причуды и желаньица...
 Вы, окружившие меня облавой молчаливой,
 Чего-то чающие и немые,
 Вы кошки-девушки,
 Зулейка и Дуду.
 Осфинксовали
 вы меня кругом
 (Чтоб много чувств вместить в едино
 слово --
 Грех против языка прости мне, Боже),
 --
 И я сижу, вдыхая здесь --
 Чистейший воздух, райский воздух,
 право,
 Прозрачно легкий в золотых полосках.
 Нет, никогда еще с луны на землю
 Не ниспадал такой хороший воздух,
 Ни по случайности, ни по капризу,
 О чем нам пели древние поэты.
 Но это мне сомнительно, конечно,
 Ведь прибыл к вам я из Европы,
 Что недоверчивей всех старых женок
 в мире,
 Пусть сам Господь исправит то!
 Аминь.
 
 Чистейший этот воздух поглощая
 Ноздрями-кубками, раскрытыми широко,
 Без будущего, без воспоминаний,
 Сижу я здесь, прелестные подруги,
 И все смотрю, смотрю на эту пальму,
 Которая, подобно танцовщице,
 Так изгибается и ластится, качаясь...
 Что, заглядевшись, станешь делать
 то же
 Подобно танцовщице, долго-долго,
 Опасно долго, на одной лишь
 ножке
 Она стояла до того, что, право,
 будто
 О той другой и вовсе позабыла.
 По крайней мере, тщетно я старался
 Сокрывшуюся прелесть разглядеть,
 Обоих близнецов единства прелесть,
 --
 Конечно, именно вторую ножку,
 В священной близости изящных и воздушных
 Блестящей юбочки порхающих зубцов.
 И если мне, прекрасные подруги,
 Готовы верить вы охотно -- прелесть
 эту
 Она утратила.
 Уж нет ее! Утраченная ножка
 Навек потеряна, как жалко милой
 ножки!
 Где, одинокая, она грустит в разлуке,
 Покинутая, где она тоскует?
 Быть может, в ужасе пред белокурым
 Чудовищем со львиной гривой или,
 Быть может, уж обглодана до кости
 Она, увы, изъедена! Села.
 
 О, да не плачьте же, не смейте плакать
 Вы, нежные сердца!
 В беломолочной груди, словно финик,
 Сердечко ваше, кошелек-мешочек
 Со сладким корешком.
 Зулейка, будь мужчиною, довольно!
 Бодрей, бодрее, бледная Дуду,
 Не плачь же больше! --
 -- Иль, может быть,
 Уместней здесь иное средство, сердце,
 Способное легко унять -- скрепить?
 Как назидательное изреченье, к слову
 --
 Или воззвания торжественный призыв?
 
 Да, да, зову тебя,
 Достоинство, на сцену,
 Честь европейца!
 Ты добродетелью надутый мех,
 Шипи, свисти и дуй еще,
 Ха!
 Еще раз прореви Морали ревом,
 Рыкая львом пред дочерьми пустыни,
 Морали львом!
 Ведь, милые мои!..
 Вой добродетели в Европе заглушает
 Весь жар души, всю страстность европейца
 И европейца волчий аппетит.
 И вот я перед вами, европеец,
 И не могу, о Господи, иначе.
 Да будет так!
 Аминь.

     Пустыня  ширится  сама собою: горе тому, кто сам в себе
свою пустыню носит!
 
Пробуждение

1 После песни странника и тени пещера наполнилась вдруг шумом и смехом; и так как собравшиеся гости говорили все сразу и даже осел, при подобном поощрении, не остался безмолвен, то Заратустрой овладело некоторое отвращение и насмешливое чувство к посетителям своим, -- хотя его и тешила радость их. Ибо она казалась ему признаком выздоровления. Он незаметно вышел из пещеры на чистый воздух и стал говорить со зверями своими. "Куда же девалось теперь несчастье их? -- спросил он и уже сам вздохнул с облегчением от своей маленькой досады. -- У меня разучились они, как мне кажется, кричать о помощи! -- хотя, к сожалению, не разучились еще вообще кричать". И Заратустра заткнул уши себе, ибо в тот момент ослиное И-А удивительно смешивалось с шумом веселья этих высших людей. "Они веселы, -- продолжал он, -- и кто знает? быть может, на счет хозяина их; и если научились они у меня смеяться, то не моему смеху научились они. Ну что ж! Они старые люди: они выздоравливают по-своему, они смеются по-своему; мои уши выносили еще худшее и не увядали. Этот день -- победа: он удаляется уже, он бежит, дух тяжести, мой старый заклятый враг! Как хорошо хочет кончиться этот день, так дурно и тяжело начавшийся. И кончиться хочет он! Уже настает вечер: по морю скачет он, добрый всадник! Как он качается на своих пурпурных седлах, он, блаженный, возвращающийся домой! Небо ясное смотрит, мир покоится глубоко: о все вы, странные люди, пришедшие ко мне, право, стоит жить у меня!" Так говорил Заратустра. И снова крик и смех высших людей послышался из пещеры. И Заратустра продолжал: "Они идут на улочку, приманка моя действует, и от них отступает враг их, дух тяжести. Уже учатся они смеяться сами над собой -- так ли слышу я? Моя пища мужей действует, мои изречения сочные и сильные -- и, поистине, я не кормил их овощами, от которых пучит живот! Но пищею воинов, пищею завоевателей новые вожделения пробудил я в них. Новые надежды забились в руках и ногах их, сердце их потягивается. Они находят новые слова, скоро дух их будет дышать дерзновением. Такая пища, конечно, не для детей и не для томных женщин, молодых и старых. Нужны иные средства, чтобы убедить их нутро; я не врач и не учитель их. Отвращение отступает от этих высших людей: ну что ж! Это -- моя победа. В царстве моем они чувствуют себя в безопасности, всякий глупый стыд бежит их, они открываются. Они открывают сердца свои, хорошее время возвращается к ним, они празднуют и пережевывают, -- они становятся благодарными. Это считаю я за лучший признак: они становятся благодарными. Еще немного, и они начнут придумывать себе праздники и поставят памятники своим старым радостям. Они -- выздоравливающие!" Так говорил Заратустра радостно в сердце своем и глядел вдаль; звери же его теснились к нему и чтили счастье его и молчание его. 2 Но внезапно испуган был слух Заратустры: ибо в пещере, дотоле полной шума и смеха, сразу водворилась мертвая тишина; нос же его ощутил благоухающий дым ладана, как будто горели кедровые шишки. "Что тут происходит? Что делают они?" -- спрашивал он себя и подкрался ко входу, чтобы незаметно смотреть на гостей своих. О чудо из чудес! что пришлось ему там увидеть своими собственными глазами! "Все они опять стали набожны, они молятся, они безумцы!" -- говорил он и дивился чрезмерно. И действительно! все эти высшие люди, два короля, папа в отставке, злой чародей, добровольный нищий, странник и тень, старый прорицатель, совестливый духом и самый безобразный человек, -- все они, как дети или старые бабы, стояли на коленях и молились ослу. И вот начал самый безобразный человек пыхтеть и клокотать, как будто что-то неизрекаемое собиралось выйти из него; но когда он в самом деле добрался до слов, неожиданно оказались они благоговейным, странным молебном в прославление осла, которому молились и кадили. И этот молебен так звучал:
 
     Аминь!  Слава,  честь,  премудрость, благодарение, хвала и
сила Богу нашему, во веки веков!
     -- Осел же кричал на это И-А.
     Он несет тяготу нашу, он  принял  образ  раба,  он  кроток
сердцем  и никогда не говорит нет; и кто любит своего Бога, тот
бичует его.
     -- Осел же кричал на это И-А.
     Он не  говорит;  только  миру,  им  созданному,  он  вечно
говорит  Да:  так  прославляет  он  мир  свой.  Его хитрость не
позволяет ему говорить; поэтому бывает он редко не прав.
     -- Осел же кричал на это И-А.
     Незаметным проходит он через мир. В серый цвет тела своего
закутывает он добродетель свою. Если есть  в  нем  дух,  то  он
скрывает его; но всякий верит в длинные уши его.
     -- Осел же кричал на это И-А.
     Какая  скрытая  мудрость в том, что он носит длинные уши и
говорит всегда Да и никогда Нет! Разве  не  создал  он  мир  по
образу своему, т. е. глупым насколько возможно?
     -- Осел же кричал на это И-А.
     Ты  идешь прямыми и кривыми путями, и беспокоит тебя мало,
что нам, людям, кажется прямым или кривым. По ту сторону  добра
и  зла царство твое. Невинность твоя в том, чтобы не знать, что
такое невинность.
     -- Осел же кричал на это И-А.
     И вот ты не отталкиваешь от  себя  никого,  ни  нищих,  ни
королей.  Детей  допускаешь  ты  к себе, и, если злые мальчишки
соблазняют тебя, ты говоришь просто И-А.
     -- Осел же кричал на это И-А.
     Ты любишь ослиц и свежие смоквы, ты неразборчив  на  пищу.
Чертополох  радует  сердце  твое,  когда  ты  голоден.  В  этом
премудрость Бога.
     -- Осел же кричал на это И-А.
 
 
Никто не решился оставить свой комментарий.
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.
avatar