Меню
Назад » »

ФРИДРИХ НИЦШЕ. ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА (23)


НИЦШЕ \ НИЦШЕ (10)\НИЦШЕ (9)\НИЦШЕ (8)\НИЦШЕ (7)\НИЦШЕ (6)
НИЦШЕ (5)\НИЦШЕ (4)\НИЦШЕ (3)\НИЦШЕ (2)\НИЦШЕ
Воля к власти (0) Воля к власти (2) Воля к власти (3) Воля к власти (4) Воля к власти (5)
Воля к власти (6) Воля к власти (7) Воля к власти (8) Воля к власти (9) Воля к власти (10)
ФИЛОСОФИЯ \ ЭТИКА \ ЭСТЕТИКА \ ПСИХОЛОГИЯ


ГНОСЕОЛОГИЯ ( 1 ) ( 2 ) ( 3 ) ( 4 ) / ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЙ
ГРУППА / ГРУППОВОЕ / КОЛЛЕКТИВ / КОЛЛЕКТИВНОЕ / СОЦИАЛЬНЫЙ / СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ
ПСИХИКА / ПСИХИЧЕСКИЙ / ПСИХОЛОГИЯ / ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ / ПСИХОАНАЛИЗ
ФИЛОСОФИЯ / ЭТИКА / ЭСТЕТИКА / ФИЛОСОФ / ПСИХОЛОГ / ПОЭТ / ПИСАТЕЛЬ
РИТОРИКА \ КРАСНОРЕЧИЕ \ РИТОРИЧЕСКИЙ \ ОРАТОР \ ОРАТОРСКИЙ


FRIEDRICH WILHELM NIETZSCHE / ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ НИЦШЕ

НИЦШЕ / NIETZSCHE / ЕССЕ HOMO / ВОЛЯ К ВЛАСТИ / К ГЕНЕАЛОГИИ МОРАЛИ / СУМЕРКИ ИДОЛОВ /
ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА / ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА И ЗЛА / ЗЛАЯ МУДРОСТЬ / УТРЕННЯЯ ЗАРЯ /
ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СЛИШКОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ / СТИХИ НИЦШЕ / РОЖДЕНИЕ ТРАГЕДИИ



   











 
   Фридрих Вильгельм Ницше
 


ФРИДРИХ НИЦШЕ
ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА​
"Also Sprach Zarathustra"




 
О старых и новых скрижалях

1 -- Здесь сижу я и жду; все старые, разбитые скрижали вокруг меня, а также новые, наполовину исписанные. Когда же настанет мой час? -- час моего нисхождения, захождения: ибо еще один раз хочу я пойти к людям. Его жду я теперь: ибо сперва должны мне предшествовать знамения, что мой час настал, -- именно, смеющийся лев со стаей голубей. А пока говорю я сам с собою, как тот, у кого есть время. Никто не рассказывает мне ничего нового, -- поэтому я рассказываю себе о самом себе. -- 2 -- Когда я пришел к людям, я нашел их застывшими в старом самомнении: всем им мнилось, что они давно уже знают, что для человека добро и что для него зло. Старой утомительной вещью мнилась им всякая речь о добродетели, и, кто хотел спокойно спать, тот перед отходом ко сну говорил еще о "добре" и "зле". Эту сонливость встряхнул я, когда стал учить: никто не знает еще, что добро и что зло, -- если сам он не есть созидающий! -- Но созидающий -- это тот, кто создает цель для человека и дает земле ее смысл и ее будущее: он впервые создает добро и зло для всех вещей. И я велел им опрокинуть старые кафедры и все, на чем только восседало это старое самомнение; я велел им смеяться над их великими учителями добродетели, над их святыми и поэтами, над их избавителями мира. Над их мрачными мудрецами велел я смеяться им и над теми, кто когда-либо, как черное пугало, предостерегая, сидел на дереве жизни. На краю их большой улицы гробниц сидел я вместе с падалью и ястребами -- и я смеялся над всем прошлым их и гнилым, развалившимся блеском его. Поистине, подобно проповедникам покаяния и безумцам, изрек я свой гнев на все их великое и малое -- что все лучшее их так ничтожно, что все худшее их так ничтожно! -- так смеялся я. Мое стремление к мудрости так кричало и смеялось во мне, поистине, она рождена на горах, моя дикая мудрость! -- моя великая, шумящая крыльями тоска. И часто уносило оно меня вдаль, в высоту, среди смеха; тогда летел я, содрогаясь, как стрела, чрез опьяненный солнцем восторг: -- туда, в далекое будущее, которого не видала еще ни одна мечта, на юг более жаркий, чем когда-либо мечтали художники: туда, где боги, танцуя, стыдятся всяких одежд, -- -- так говорю я в символах и, подобно поэтам, запинаюсь и бормочу: и поистине, я стыжусь, что еще должен быть поэтом! -- Туда, где всякое становление мнилось мне божественной пляской и шалостью, а мир -- выпущенным на свободу, невзнузданным, убегающим обратно к самому себе, -- -- как вечное бегство многих богов от себя самих и опять новое искание себя, как блаженное противоречие себе, новое внимание к себе и возвращение к себе многих богов. -- Где всякое время мнилось мне блаженной насмешкой над мгновениями, где необходимостью была сама свобода, блаженно игравшая с жалом свободы. -- Где снова нашел я своего старого демона и заклятого врага, духа тяжести, и все, что создал он: насилие, устав, необходимость, следствие, цель, волю, добро и зло. -- Разве не должны существовать вещи, над которыми можно было бы танцевать? Разве из-за того, что есть легкое и самое легкое, -- не должны существовать кроты и тяжелые карлики? 3 -- Там же поднял я на дороге слово "сверхчеловек" и что человек есть нечто, что должно преодолеть, -- что человек есть мост, а не цель; что он радуется своему полдню и вечеру как пути, ведущему к новым утренним зорям: слово Заратустры о великом полдне, и что еще навесил я на человека как на вторую пурпурную вечернюю зарю. Поистине, я дал им увидеть даже новые звезды и новые ночи; и над тучами и днем и ночью раскинул я смех, как пестрый шатер. Я научил их всем моим думам и всем чаяниям моим: собрать воедино и вместе нести все, что есть в человеке отрывочного, загадочного и ужасно случайного, -- -- как поэт, отгадчик и избавитель от случая, я научил их быть созидателями будущего и все, что было, -- спасти, созидая. Спасти прошлое в человеке и преобразовать все, что "было", пока воля не скажет: "Но так хотела я! Так захочу я". -- Это назвал я им избавлением, одно лишь это учил я их называть избавлением. -- Теперь я жду своего избавления, -- чтобы пойти к ним в последний раз. Ибо еще один раз пойду я к людям: среди них хочу я умереть, и, умирая, хочу я дать им свой богатейший дар! У солнца научился я этому, когда закатывается оно, богатейшее светило: золото сыплет оно в море из неистощимых сокровищниц своих, -- -- так что даже беднейший рыбак гребет золотым веслом! Ибо это видел я однажды, и, пока я смотрел, слезы, не переставая, текли из моих глаз. -- Подобно солнцу хочет закатиться и Заратустра: теперь сидит он здесь и ждет; вокруг него старые, разбитые скрижали, а также новые, -- наполовину исписанные. 4 -- Смотри, вот новая скрижаль; но где братья мои, которые вместе со мной понесут ее в долину и в плотяные сердца? -- Так гласит моя великая любовь к самым дальним: не щади своего ближнего. Человек есть нечто, что должно преодолеть. Существует много путей и способов преодоления -- ищи их сам! Но только скоморох думает: "Через человека можно перепрыгнуть". Преодолей самого себя даже в своем ближнем: и право, которое ты можешь завоевать себе, ты не должен позволять дать тебе! Что делаешь ты, этого никто не может возместить тебе. Знай, не существует возмездия. Кто не может повелевать себе, должен повиноваться. Иные же могут повелевать себе, но им недостает еще многого, чтобы уметь повиноваться себе! 5 -- Так хочет этого характер душ благородных: они ничего не желают иметь даром, всего менее жизнь. Кто из толпы, тот хочет жить даром; мы же другие, кому дана жизнь, -- мы постоянно размышляем, что могли бы мы дать лучшего в обмен за нее! И поистине, благородна та речь, которая гласит: "что обещает нам жизнь, мы хотим -- исполнить для жизни!" Не надо искать наслаждений там, где нет места для наслажденья. И -- не надо желать наслаждаться! Ибо наслаждение и невинность -- самые стыдливые вещи: они не хотят, чтобы искали их. Их надо иметь, -- но искать надо скорее вины и страдания! -- 6 -- О братья мои, кто первенец, тот приносится всегда в жертву. А мы теперь первенцы. Мы все истекаем кровью на тайных жертвенниках, мы все горим и жаримся в честь старых идолов. Наше лучшее еще молодо; оно раздражает старое небо. Наше мясо нежно, наша шкура только шкура ягненка -- как не раздражать нам старых идольских жрецов! В нас самих живет еще он, старый идольский жрец, он жарит наше лучшее себе на пир. Ах, братья мои, как первенцам не быть жертвою! Но так хочет этого наш род; и я люблю тех, кто не ищет сберечь себя. Погибающих люблю я всею своей любовью: ибо переходят они на ту сторону. -- 7 -- Быть правдивыми -- могут немногие! И кто может, не хочет еще! Но меньше всего могут быть ими добрые. О, эти добрые! -- Добрые люди никогда не говорят правды; для духа быть таким добрым -- болезнь. Они уступают, эти добрые, они покоряются, их сердце вторит, их разум повинуется: но кто слушается, тот не слушает самого себя! Все, что у добрых зовется злым, должно соединиться, чтобы родилась единая истина, -- о братья мои, достаточно ли вы злы для этой истины? Отчаянное дерзновение, долгое недоверие, жестокое отрицание, пресыщение, надрезывание жизни -- как редко бывает это вместе. Но из такого семени -- рождается истина! Рядом с нечистой совестью росло до сих пор все знание! Разбейте, разбейте, вы, познающие, старые скрижали! 8 -- Когда бревна в воде, когда мосты и перила перекинуты над рекою, -- поистине, не поверят, если кто скажет тогда: "Все течет". Даже увальни будут противоречить ему. "Как? -- скажут увальни, -- все течет? Ведь балки и перила перекинуты над рекой!" "Над рекою все крепко, все ценности вещей, мосты, понятия, все "добро" и "зло" -- все это крепко!" -- А когда приходит суровая зима, укротительница рек, -- тогда и насмешники начинают сомневаться; и поистине, не одни только увальни говорят тогда: "Не все ли -- спокойно?" "В основе все спокойно" -- это истинное учение зимы, удобное для бесплодного времени, хорошее утешение для спячих зимою и печных лежебок. "В основе все спокойно" -- но против этого говорит ветер в оттепель! Ветер в оттепель -- это бык, но не пашущий, а бешеный бык, разрушитель, гневными рогами ломающий лед! Лед же -- ломает мостки! О братья мои, не все ли течет теперь? Не все ли перила и мосты попадали в воду? Кто же станет держаться еще за "добро" и "зло"? "Горе нам! Благо нам! Теплый ветер подул!" -- так проповедуйте, братья мои, по всем улицам! 9 Есть старое безумие, оно называется добро и зло. Вокруг прорицателей и звездочетов вращалось до сих пор колесо этого безумия. Некогда верили в прорицателей и звездочетов; и потому верили: "Все -- судьба: ты должен, ибо так надо!" Затем опять стали не доверять всем прорицателям и звездочетам; и потому верили: "Все -- свобода: ты можешь, ибо ты хочешь!" О братья мои, о звездах и о будущем до сих пор только мечтали, но не знали их; и потому о добре и зле до сих пор только мечтали, но не знали их! 10 "Ты не должен грабить! Ты не должен убивать!" -- такие слова назывались некогда священными; перед ними преклоняли колена и головы, и к ним подходили, разувшись. Но я спрашиваю вас: когда на свете было больше разбойников и убийц, как не тогда, когда эти слова были особенно священны? Разве в самой жизни нет -- грабежа и убийства? И считать эти слова священными, разве не значит -- убивать саму истину? Или это не было проповедью смерти -- считать священным то, что противоречило и противоборствовало всякой жизни? -- О братья мои, разбейте, разбейте старые скрижали!
 
 
Никто не решился оставить свой комментарий.
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.
avatar