Меню
Назад » »

FRIEDRICH NIETZSCHE. ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА И ЗЛА (6)


FRIEDRICH NIETZSCHE. ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА И ЗЛА

157 Мысль о самоубийстве - сильное утешительное средство: с ней благополучно переживаются иные мрачные ночи. 158 Нашему сильнейшему инстинкту, тирану в нас, подчиняется не только наш разум, но и наша совесть. 159 Должно отплачивать за добро и за зло, но почему именно тому лицу, которое нам сделало добро или зло? 160 Мы охладеваем к тому, что познали, как только делимся этим с другими. 161 Поэты бесстыдны по отношению к своим переживаниям: они эксплуатируют их. 162 "Наш ближний - это не наш сосед, а сосед нашего соседа" - так думает каждый народ. 163 Любовь обнаруживает высокие и скрытые качества любящего - то, что у него есть редкостного, исключительного: постольку она легко обманывает насчёт того, что служит у него правилом. 164 Иисус сказал своим иудеям: "Закон был для рабов - вы же любите Бога, как люблю его я, сын Божий! Какое дело сынам Божьим до морали!" - 165 По отношению ко всякой партии. - Пастуху нужен всегда баран-передовик, чтобы самому при случае не становиться бараном. 166 Люди свободно лгут ртом, но рожа, которую они при этом корчат, все-таки говорит правду. 167 У суровых людей задушевность является предметом стыда - и есть нечто ценное. 168 Христианство дало Эроту выпить яду: он, положим, не умер от этого, но выродился в порок. 169 Много говорить о себе - может также служить средством для того, чтобы скрывать себя. 170 В хвале больше назойливости, чем в порицании. 171 Сострадание в человеке познания почти так же смешно, как нежные руки у циклопа. 172 Из человеколюбия мы иногда обнимаем первого встречного (потому что нельзя обнять всех): но именно этого и не следует открывать первому встречному... 173 Мы не ненавидим ещё человека, коль скоро считаем его ниже себя; мы ненавидим лишь тогда, когда считаем его равным себе или выше себя. 174 И вы, утилитаристы, вы тоже любите все utile как экипаж ваших склонностей - и вы находите в сущности невыносимым стук его колес? 175 В конце концов мы любим наше собственное вожделение, а не предмет его. 176 Чужое тщеславие приходится нам не по вкусу только тогда, когда оно задевает наше тщеславие. 177 Насчет того, что такое "достоверность", может быть, еще никто не удостоверился в достаточной степени. 178 Мы не верим в глупости умных людей - какое нарушение человеческих прав! 179 Следствия наших поступков хватают нас за волосы, совершенно не принимая во внимание того, что мы тем временем "исправились". 180 Бывает невинность во лжи, и она служит признаком сильной веры в какую-нибудь вещь. 181 Бесчеловечно благословлять там, где тебя проклинают. 182 Фамильярность человека сильнейшего раздражает, потому что за нее нельзя отплатить тою же монетой. - 183 "Не то, что ты оболгал меня, потрясло меня, а то, что я больше не верю тебе". 184 Бывает заносчивость доброты, имеющая вид злобы. 185 "Это не нравится мне". - Почему? - "Я не дорос до этого". - Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек? 

ОТДЕЛ ПЯТЫЙ: 
К ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ МОРАЛИ 

186 Моральное чувство в Европе в настоящее время настолько же тонко, зрело, многообразно, восприимчиво, рафинировано, насколько относящаяся к нему "наука морали" еще молода, зачаточна, неуклюжа и простовата, - интересный контраст, который становится порой даже видимым, воплощаясь в лице какого-нибудь моралиста. Уже слова "наука морали", если принять во внимание то, что ими обозначается, слишком кичливы и противны хорошему вкусу, всегда склонному к более скромным словам. Следовало бы со всей строгостью признаться себе в том, что тут будет нужным еще долгое время, что имеет пока исключительное право на существование: именно, собирание материала, понятийное определение и сочленение огромного множества тонких ощущений ценностей и различий ценностей - ощущений и различий, которые живут, растут, производят и погибают; нужны, быть может, попытки наглядного изображения повторяющихся и наиболее частых видов этой живой кристаллизации, - как подготовка к учению о типах морали. Конечно, до сих пор не были настолько скромны. Все философы с надутой серьезностью, возбуждающей смех, требовали от себя кое-чего несравненно более великого, более притязательного и торжественного, как только им приходилось иметь дело с моралью как наукой: они хотели обоснования морали, - и каждый философ до сих пор воображал, что обосновал ее; сама же мораль считалась при этом "данною". Как далека была от их неповоротливой гордости эта кажущаяся незначительной и оставленная в пыли и плесени задача описания, хотя для нее не были бы достаточно тонки искуснейшие руки и тончайшие чувства! Именно благодаря тому, что философы морали были знакомы с моральными фактами только в грубых чертах, в произвольном извлечении или в форме случайного сокращения, например в форме нравственности окружающих их людей, своего сословия, своей церкви, духа своего времени, своего климата и пояса, - именно благодаря тому, что они были плохо осведомлены насчет народов, времен, всего прошедшего, и даже проявляли мало любознательности в этом отношении, они вовсе и не узрели подлинных проблем морали, которые обнаруживаются только при сравнении многих моралей. Как это ни странно, но всей "науке морали" до сих пор недоставало проблемы самой морали: недоставало подозрения, что здесь есть нечто проблематичное. То, что философы называли "обоснованием морали" и чего они от себя требовали, было, если посмотреть на дело в надлежащем освещении, только ученой формой твердой веры в господствующую мораль, новым средством ее выражения, стало быть, фактом, который сам коренится в области определенной нравственности; в сущности, даже чем-то вроде отрицания того, что эту мораль можно понимать как проблему, - и во всяком случае чем-то противоположным исследованию, разложению, сомнению, вивисекции именно этой веры! Послушайте, например, с какой почти достойной уважения невинностью еще Шопенгауэр понимает собственную задачу, и сделайте потом свои заключения о научности такой "науки", последние представители которой рассуждают еще, как дети и старушки: "Принцип, - говорит он (с. 137 "Основных проблем этики"), - основоположение, с содержанием которого собственно согласны все моралисты: петтет neminem laede, immo omnes, quantum potes, juva - вот собственно положение, обосновать которое стараются все моралисты... собственно настоящий фундамент этики, которого ищут в течение тысячелетий, как философский камень"... Трудность обосновать приведенное положение, конечно, может быть велика - как известно, и Шопенгауэру не посчастливилось в этом отношении, - и кто вполне восчувствовал, как безвкусно-фальшиво и сентиментально звучит этот тезис в мире, эссенцию которого составляет воля к власти, - пусть тот вспомнит, что Шопенгауэр, хоть и пессимист, собственно - играл на флейте... Ежедневно, после обеда; прочтите об этом у его биографа. И вот еще между прочим вопрос: пессимист, отрицатель Бога и мира, который останавливается как вкопанный перед моралью, - который утверждает мораль и играет на флейте, подтверждает laede-neminem-мораль: как? разве это собственно - пессимист? 187 Не говоря уже о ценности таких утверждений, как то, что "в нас есть категорический императив", всегда еще можно спросить: что говорит такое утверждение о том, кто его высказывает? Есть морали, назначение которых - оправдывать их создателя перед другими; назначение одних моралей - успокаивать его и возбуждать в нем чувство внутреннего довольства собою; другими - он хочет пригвоздить самого себя к кресту и смирить себя; третьими - мстить, при помощи четвертых - скрыться, при помощи еще других - преобразиться и вознестись на недосягаемую высоту. Одна мораль служит ее создателю для того, чтобы забывать, другая - чтобы заставить забыть о себе или о какой-нибудь стороне своей натуры; один моралист хотел бы испытать на человечестве мощь и творческие причуды; какой-нибудь другой, быть может, именно Кант, дает понять своей моралью следующее: "во мне достойно уважения то, что я могу повиноваться, - и у вас должно быть не иначе, чем у меня!" - словом, морали являются также лишь жестикуляцией аффектов. 188 Всякая мораль в противоположность к laisser aller есть своего рода тирания по отношению к "природе", а также и к "разуму" - но это ещё не возражение против неё, ибо декретировать, что всякая тирания и всякое неразумие непозволительны, пришлось бы ведь опять-таки, исходя из какой-нибудь морали. Существенно и бесценно в каждой морали то, что она является долгим гнётом: чтобы понять стоицизм, или Пор-Рояль, или пуританизм, стоит только вспомнить о том гнёте, под влиянием которого до сих пор всякий язык достигал силы и свободы, - о метрическом гнёте, о тирании рифмы и ритма. Сколько трудов задавали себе поэты и ораторы всех народов! - не исключая и некоторых нынешних прозаиков, в слухе которых живёт непреклонная совесть, - "ради глупости", как говорят остолопы-утилитаристы, воображающие, что изрекают нечто премудрое, - "из покорности законам произвола", как говорят анархисты, мнящие себя поэтому "свободными", даже свободомыслящими. Но удивительно то обстоятельство, что только в силу "тирании таких законов произвола" и развилось всё, что существует или существовало на земле в виде свободы, тонкости, смелости, танца и уверенности мастера, всё равно - в области ли самого мышления, или правления государством, или произнесения речей и убеждения слушателей, как в искусствах, так и в сфере нравственности; и в самом деле, весьма вероятно, что именно это-то и есть "природа" и "природное", а вовсе не laisser aller! Всякий художник знает, как далеко от чувства этого самотёка самое "естественное" его состояние, когда он свободно приводит в порядок, устанавливает, распоряжается, придаёт формы в минуты "вдохновения", - и как строго и тонко повинуется он именно тогда тысяче законов, которые ускользают от всякой понятийной формулировки именно вследствие своей строгости и точности (даже самое определённое понятие заключает в себе, сравнительно с ними, нечто расплывчатое, многообразное, многозначащее - ). Существенное, повторяю, "на небесах и на земле", сводится, по-видимому, к тому, чтобы повиновались долго и в одном направлении; следствием этого всегда является и являлось в конце концов нечто такое, ради чего стоит жить на земле, например добродетель, искусство, музыка, танец, разум, духовность, - нечто просветляющее, утончённое, безумное и божественное. Долгая несвобода ума, гнёт недоверия в области сообщения мыслей, дисциплина, которую налагал на себя мыслитель, заставляя себя мыслить в пределах установленных духовной и светской властью правил или исходя из аристотелевских гипотез, долгое стремление ума истолковывать всё случающееся по христианской схеме и в каждой случайности заново открывать и оправдывать христианского Бога - всё это насильственное, произвольное, суровое, ужасающее, идущее вразрез с разумом оказалось средством, при помощи которого европейскому духу была привита его сила, его необузданное любопытство и тонкая подвижность; прибавим сюда, что при этом также должно было безвозвратно пропасть, задохнуться и погибнуть много силы и ума (ибо здесь, как и везде, "природа" выказывает себя такою, какова она есть, во всём своём расточительном и равнодушном великолепии, которое возмущает, но тем не менее благородно). В течение тысячелетий европейские мыслители только о том и думали, как бы доказать что-нибудь - нынче, напротив, для нас подозрителен всякий мыслитель, который "хочет нечто доказать", - для них всегда уже наперёд предопределённым оказывалось то, что должно было явиться результатом их строжайших размышлений, как это, например, было встарь в азиатской астрологии или как это бывает ещё и теперь при безобидном христианско-моральном истолковании ближайших лично пережитых событий: "во славу Божию" и "во спасение души" - эта тирания, этот произвол, эта строгая и грандиозная глупость воспитала дух; по-видимому, рабство в более грубом и в более тонком смысле является также необходимым средством для духовной дисциплины и наказания. Взгляните с этой точки зрения на любую мораль, и вы увидите, что её "природа" в том и заключается, чтобы учить ненавидеть laisser aller, ненавидеть слишком большую свободу и насаждать в нас потребность в ограниченных горизонтах, в ближайших задачах; она учит сужению перспективы, а стало быть, в известном смысле, глупости, как условию жизни и роста. "Ты должен повиноваться кому бы то ни было и долгое время: иначе ты погибнешь и потеряешь последнее уважение к самому себе" - таковым кажется мне моральный императив природы, правда не категорический, чего хотел от него старый Кант (отсюда и "иначе" - ), и обращённый не к единицам - какое дело природе до единиц? - а к народам, расам, векам, сословиям, прежде же всего ко всему животному виду "человек", к человеку. 189 Трудолюбивым расам очень тяжело переносить праздность: то был мастерский трюк английского инстинкта - сделать воскресенье до такой степени священным и скучным, чтобы англичанин незаметно для себя снова начал сладострастно помышлять о своих будних и рабочих днях; это нечто вроде умно придуманного, умно вставленного поста, чему много примеров мы находим и в античном мире (хотя у южных народов, как и следует ожидать, не по отношению к труду - ). Должны существовать посты различных родов; и всюду, где господствуют мощные инстинкты и привычки, законодателям следует позаботиться об установлении таких дней, когда на подобные инстинкты налагаются цепи и им снова приходится учиться голодать. С более высокой точки зрения, целые поколения и века, если они одержимы каким-нибудь моральным фанатизмом, являются такими установленными периодами неволи и поста, в течение которых данный инстинкт учится пригибаться и падать ниц, а вместе с тем очищаться и обостряться, также и отдельные философские секты допускают подобное толкование (например, Стоя среди эллинской культуры с ее воздухом, насыщенным афродисийскими ароматами и пропитанным сладострастием). - Тем самым дан и намек для объяснения того парадокса, почему именно в христианский период Европы и вообще впервые под давлением христианской оценки вещей половой инстинкт сублимировался до любви (amour-passion). 190 В морали Платона есть нечто, собственно Платону не принадлежащее, а только находящееся в его философии, можно бы сказать, вопреки Платону: сократизм, для которого он был собственно слишком аристократичен. "Никто не хочет причинять себе вреда, поэтому всё дурное делается невольно. Ибо дурной человек сам наносит себе вред: он не сделал бы этого, если бы знал, что дурное дурно. Поэтому дурной человек дурён только по заблуждению; если вывести его из заблуждения, то он по необходимости станет хорошим". - Такой способ заключения пахнет чернью, которая видит только неприятные следствия дурных поступков и, в сущности, рассуждает, что "глупо поступать дурно"; причём слово "хороший" она прямо отождествляет с "полезным и приятным". При всяком утилитаризме морали можно заранее догадаться о подобном ее источнике и руководствоваться своим обонянием: ошибки в этих случаях бывают редки. - Платон сделал все, чтобы втолковать в тезис своего учителя нечто тонкое и благородное, прежде всего самого себя; он был наиболее смелым из всех толкователей и взял с улицы всего Сократа только как популярную тему, как народную песню, чтобы варьировать ее до бесконечности и до невозможности: именно, во всех своих собственных масках и на все лады. Говоря в шутку и к тому же в стиле Гомера, - что же такое платоновский Сократ, если не [впереди Платон, позади Платон, а посередине чушь]. 191 Старая теологическая проблема "веры" и "знания" - или, точнее, инстинкта и разума, - стало быть, вопрос, заслуживает ли инстинкт при оценке вещей большего авторитета, нежели разум, ставящий вопрос "почему?", требующий оснований, стало быть, целесообразности и полезности, - это все та же старая моральная проблема, которая явилась впервые в лице Сократа и еще задолго до христианства произвела умственный раскол. Правда, сам Сократ сообразно вкусу своего таланта, таланта превосходного диалектика, встал сперва на сторону разума; и в самом деле, что же он делал в течение всей своей жизни, как не смеялся над неуклюжей неспособностью современных ему знатных афинян, которые, подобно всем знатным людям, были людьми инстинкта и никогда не могли дать удовлетворительных сведений о причинах своих поступков? Напоследок же, втихомолку и втайне, он смеялся и над самим собою: при самодознании и перед лицом своей более чуткой совести он нашел у себя то же затруднение и ту же неспособность. Но к чему, сказал он себе, освобождаться из-за этого от инстинктов! Нужно дать права им, а также и разуму, - нужно следовать инстинктам, но убедить разум, чтобы он при этом оказывал им помощь вескими доводами. В этом-то собственно и заключалась фальшь великого таинственного насмешника; он довел свою совесть до того, что она удовлетворялась своего рода самообманом; в сущности, он прозрел иррациональное в моральном суждении. - Платон, будучи более невинным в таких вещах и не обладая лукавством плебея, употреблял все силы - величайшие силы, какие только проявлялись до сих пор философами! - чтобы доказать себе, что разум и инстинкт сами по себе идут к одной цели, к добру, к "Богу"; и со времен Платона все теологи и философы стоят на том же пути - т. е. в вопросах морали до сих пор побеждал инстинкт, или, как это называют христиане, "вера", или, как я называю это, "стадо". Следовало бы исключить отсюда Декарта, отца рационализма (а значит, деда революции), который признавал авторитет за одним разумом, - но разум есть только орудие, а Декарт был поверхностен. 192 Кто проследил историю развития какой-нибудь отдельной науки, тот находит в ее развитии нить к уразумению древнейших и самых общих процессов всякого "знания и познавания": и там и здесь развились прежде всего скороспелые гипотезы, вымыслы, глупая добрая воля к "вере", недостаток недоверия и терпения; наши чувства поздно научаются, и никогда не научаются вполне, быть тонкими, верными, осторожными органами познания. Нашему глазу легче воспроизводить по данному поводу уже много раз воспроизведенную картину, нежели удерживать в себе необычные и новые элементы какого-нибудь впечатления: последнее требует большей силы, большей "моральности". Слушать нечто новое уху томительно и тяжело; чуждую музыку мы слушаем плохо. Слыша чуждую речь, мы невольно делаем попытки соединять слышанные звуки в такие слова, которые звучат для нас интимнее и роднее: так переделал, например, некогда германец слышанное им слово arcubalista в слово Armbrust [самострел]. Ко всему новому чувства наши относятся враждебно и с неприязнью; и вообще даже в "простейших" случаях чувственного восприятия господствуют такие аффекты, как страх, любовь, ненависть, а также и пассивные аффекты лени. - Подобно тому как нынче читатель не прочитывает всех отдельных слов (или же слогов), помещенных на странице, а скорее выбирает случайно из двадцати слов приблизительно пять и "отгадывает" относящийся к этим пяти словам вероятный смысл, - совершенно так же и мы, рассматривая, скажем, дерево, не отдаем себе точного и подробного отчета, каковы его листья, ветви, цвет и вид; нам гораздо легче создавать при помощи фантазии некое подобие дерева. Даже переживая что-нибудь необычайное, мы поступаем все так же: мы выдумываем себе большую часть переживаемого, и нас едва ли можно заставить смотреть на какое-нибудь событие не в качестве "изобретателей". Все это значит, что мы коренным образом и издревле привыкли ко лжи. Или, выражаясь добродетельнее и лицемернее, словом, приятнее: мы более художники, нежели это нам известно. - Часто среди живого разговора, в зависимости от мысли, которую высказывает мой собеседник или которая кажется мне вызванной в нем мною, я вижу его лицо так отчетливо, вижу в нем такое тонко определенное выражение, что степень этой отчетливости далеко превосходит силу моей зрительной способности, - значит, тонкость игры мускулов и выражение глаз должны быть в данном случае присочинены мною. По всей вероятности, у моего собеседника было совершенно иное выражение лица или не было вовсе никакого. 193 Quidquid luce fuit, tenebris agit - но также и наоборот. То, что мы переживаем в сновидении, предполагая, что мы переживаем это часто, точно так же составляет часть внутреннего мира нашей души, как и что-нибудь пережитое "действительно": оно делает нас богаче или беднее, даёт нам одной потребностью больше или меньше, и в конце концов среди белого дня и даже в самые светлые минуты нашего бодрствующего духа нас до некоторой степени убаюкивает то, к чему мы приучены нашими сновидениями. Положим, что кто-нибудь часто летал во сне и наконец при всяком сновидении чувствует в себе силу и искусство летать, как своё преимущество, а также как присущее ему в высшей степени завидное счастье: разве такому человеку, который считает для себя возможным по малейшему импульсу описывать всякие виды дуг и углов, - которому знакомо чувство известного божественного легкомыслия, знакомо движение "вверх" без напряжения и принуждения, движение "вниз" без опускания и снижения - без тяжести! - разве человеку, испытавшему это и привыкшему к этому в своих сновидениях, слово "счастье" не явится в конце концов в иной окраске и значении также и наяву! разве не должен он иначе желать счастья? "Полёт" в таком виде, как его описывают поэты, должен казаться ему, по сравнению с этим "летанием", слишком земным, мускульным, насильственным, уж слишком "тяжёлым".
Никто не решился оставить свой комментарий.
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.
avatar