Меню
Назад » »

Чехов Антон Павлович (363)

- Наименее! - сказал Цвибуш. - Он не годится! Оставим его в покое, барон! От этого пикантного способа попахивает салом, а Илька... - Молода? Ничего, пусть знает! Для чего скрывать от нее то, чего ей следует остерегаться? Итак, я продолжаю... Умей, Илька, со вкусом одеваться, вовремя показывать из-под платья свою хорошенькую ножку, лукавить, кокетничать... За каждый поцелуй ты возьмешь minimum тысячу франков... При твоей теперешней обстановке тебе едва ли много дадут; но если бы ты сидела в ложе или в карете, то... - Ну-ну... довольно! - забормотал Цвибуш. - Бог знает чем пичкаете вы голову этой девчонки!.. Оставим этот разговор! Прошу вас, доктор! Я переменяю разговор... Так... Правду ли говорят, что вы на прошлой неделе приняли лютеранство? - Правда... Последний способ - самый легкий и не самый безобразный. Приобрети, Илька, великосветские манеры, научись болтать и, верь моему знанию, ты будешь иметь миллион. Этот способ употребляется слишком часто. Пользовались бы им семь восьмых женщин, если бы семь восьмых были красивы и имели цену на рынке. Попадись ты мне семь-восемь лет тому назад, я непременно купил бы тебя... Хорошенькая бестия. - Тише, барон, ради бога тише! - проговорил Цвибуш. - Не будем языку давать волю! - Цвибуш с боязнью поглядел на дочь: Илька сидела и со вниманием слушала барона, по-видимому, нисколько не стесняясь содержанием и формой его речи. - Я понимаю, - сказала она. - Но неужели вы в состоянии жениться на женщине, которая продала себя? - В состоянии. Ведь я, женясь на приданом, тоже продаю себя! И так далее и так далее... У меня к тебе есть просьба, Илька... Барон приподнялся и из жилетного кармана вынул золотую монету. - Возьми, милая моя, эти деньги и в первом попавшемся городе сними с себя фотографический портрет. Понимаешь? Портрет ты пришлешь мне... вот по этому адресу... Барон подал Ильке золотую монету и карточку, на которой был написан адрес. - Мне хочется почаще видеть девочку в тюльпане... Я хочу носить ее постоянно в своем боковом кармане... Пришлешь? - Да. - Ну и отлично. А теперь, друзья, adieu!* Я спать хочу. _______________ * прощайте (франц.). Барон растянулся на траве и положил охотничью сумку себе под голову. - Прощайте. Очень рад знакомству. Буду ожидать портрет и женюсь, если достанешь миллион... Цвибуш встал и поклонился. - Благодарю вас, барон, - сказал он. - Вы нас покормили, не позволите ли вы нам поиграть вам за это? Под нашу скучную музыку отлично спится! - Сделайте одолжение! Цвибуш настроил скрипку и заиграл из "Боккачио" под аккомпанемент Илькиной арфы. Барон кивнул головой в знак своего удовольствия и закрыл глаза... Когда музыканты кончили играть и хотели отойти от него, он открыл глаза и остановил свой мутный взгляд на Ильке. - Так, так... Понимаю, - пробормотал он. - Это ты, Илька? На тебе на память! Барон отстегнул от своей цепочки один из медальонов, подал его Ильке, упал головой на сумку и заснул как убитый. Глава III Когда проснулся фон Зайниц, был уже вечер. Верхушки деревьев и каменные постройки маленького, стоящего на возвышенности, городка купались в золоте заходившего светила. Золото это, слегка окрашенное в пурпур, парчой стлалось по небу от солнца к востоку и заволакивало собой добрую треть неба... Около солнца и над ним не было ни одного облачка; последнее обстоятельство обещало прекрасную ночь. Далеко за лесом играла свирель возвращавшегося пастуха. Она играла простую песенку, не имевшую имени: музыка машинальная, беспорядочная, но под эту незатейливую музыку каждый вечер богатырским сном засыпают и леса графов Гольдаугенов, и рожь, и ковыль, и река... Артур увидел возле себя на траве две валявшиеся бутылки и газетную бумагу, оставшуюся после свертка. Старого толстяка и хорошенькой белокурой девочки возле него уже не было. Он вспомнил их, свою беседу с ними - и улыбнулся, даже засмеялся, когда, посмотрев себе на грудь, увидел прицепленную к одной из пуговиц бумажку. На этой бумажке карандашом было написано следующее: "Милый барон! Вы первый человек, который обошелся с нами по-человечески. До вас о человеческом обращении мы знали только понаслышке... Зато - вы первый человек, о котором я буду вспоминать не с горьким чувством, а с наслаждением. Ваше внимание нас тронуло до глубины души. Прощайте! Дай бог вам счастья! Карточку вышлю. Ваша слуга - Илька". - Ни одной грамматической ошибки! - произнес вслух фон Зайниц, прочитав дважды это письмо, написанное симпатичным женским почерком. - Это удивительно! Ай да Илька! Барон вынул из записной книжки оловянный карандашик и написал: "Получено от девочки в тюльпане 13-го июня". Сложив это письмо вдвое, он спрятал его в карман записной книжки. - В путь! Обедать пора! - и, перекинувши ружье через плечо, барон пошел по лесу, направляясь к городку, с которого уже начала сходить позолота, на короткое время наложенная солнцем. Ему пришлось идти длинной и неширокой просекой, усыпанной щебнем. Просека тянулась почти до самого городка. На средине она пересекалась железной дорогой. Недалеко от перекрестка, образуемого просекой и полотном железной дороги, стоит дом лесничего Блаухера. Подойдя к перекрестку, Артур повернул, снял шляпу и поклонился: на террасе домика сидела старая мадам Блаухер и вышивала скатерть. На ее крошечной голове сидел большой чепчик с широчайшими бантами, а из-под чепчика выглядывали стариннейшие, дедовские очки: они сидели на длинном тупом носу, напоминавшем большой палец ноги... На поклон Артура она ответила слащавой улыбкой. - Добрый вечер, фрау Марта! - сказал барон. - Писем мне нет? - Есть, но только одно. С гербом, барон... - Адрес написан рукой Пельцера? - Да... - Ну, так бросьте его, Марта, в печь. Я знаю его содержание. Жид, под диктовку моей сестрицы, проклинает меня за принятие лютеранства... И так знаю, без чтения. Муж ваш здоров? И фрейлейн Амалия, надеюсь, тоже? - Благодарю вас... Мне придется, значит, сжечь шестое уже письмо... Занятие не особенно приятное, если знаешь, что над этим письмом трудились, чувствовали... Как вы жестоки! Теперь вы куда идете? - Обедать... куда-нибудь... - И к кому-нибудь? - Да... Старушка вздохнула и покачала головой. - Не будь мой Блаухер так осторожен, - сказала она, - и я дала бы вам пообедать. Мой муж рвет на своей голове волосы, когда к нам ходят знатные господа. К нам ездит генерал Фрехтельзак; но ведь он старик - его нельзя бояться... За него и не боится мой Блаухер... Для него вы страшны. Вы пообедаете у нас, а соседи скажут, что вы ухаживаете за нашей дочерью, и бог знает чего ни наговорят. Знатный человек ходит ведь не затем, чтобы жениться, а известно зачем... Ну, Блаухер и боится... А генерал Фрехтельзак - совсем другое дело! - Не беспокойтесь, Марта! Я пообедаю и в другом месте. - Да, по правде сказать, у нас сегодня и обед никуда не годится. Беда в теперешнее время с прислугой - ничего с ней не поделаешь! - Прощайте, Марта! Поклон вашим! - Прощайте, барон! Барон поклонился и пошел к просеке. Темные вечерние тени уже ложились на землю. В лесном воздухе становилось свежо. Позади Артура с шумом промчался вечерний дачный поезд, развозивший горожан по полям и лесам... В лесу вечер начинается раньше, чем в поле. В поле можно было продеть нитку в иглу... Когда стих шум от дачного поезда, Зайниц услышал позади себя конский топот. Он оглянулся и остановился: на прекрасном вороном коне неслась к нему амазонка. Она пронеслась мимо, заглянула на Артура и, проехав несколько сажен, осадила лошадь. - Фон Зайниц? - спросила громко всадница. - Он самый... Артур подошел к амазонке и поклонился. В лесу стемнело, но еще не настолько, чтобы нельзя было увидеть, как хороша была всадница. От всей ее фигуры так и веяло воистину герцогским величием. Будь здесь Цвибуш и Илька, они узнали бы в ней ту самую всадницу, которую мы, в первой главе нашего рассказа, вместе с Цвибушем, назвали графиней Гольдауген, урожденной Гейленштраль. В ее руках был тот самый хлыст, который в полдень рассек губу Цвибуша. - Я узнала вас при первом взгляде, - сказала она, подавая Артуру руку. - Вы немного изменились... Впрочем... с вами можно говорить или нет? Последнее письмо ваше ко мне было полно ненависти, негодования, самого отчаянного презрения... Вы еще так же сильно ненавидите, как и ненавидели? Барон пожал ее красивую руку и улыбнулся. - Мое письмо, - сказал он, - преступление, которое можно простить мне за давностью лет. Оно писалось четыре года назад. В этом письме я ненавидел вас за ваше корыстолюбие, которое не позволило вам выйти замуж за любимого, влюбленного, но разорившегося человека. В настоящее время я менее всего склонен сердиться на вас за ваше корыстолюбие. Три часа назад я беседовал о своей будущей женитьбе на деньгах... Я еще живу на этом свете и не отправляю себя на тот только потому, что имею цель в жизни... Эта цель - женитьба на миллионе... - Вот как! За последние четыре года убеждения ваши, значит, сильно изменились. Однако я рада... Я встретила вас так неожиданно! Очень приятно, барон, ей-богу, приятно! Спасибо хоть за то, что встретились! - Ни в каком случае я не мог ожидать, что когда-либо встречу вас в этих местах. Вы как сюда попали? - Я... Разве вы не знаете? Я здешняя обитательница... И уже давно... - Вы, баронесса? Каким образом? - Я теперь уже не баронесса Гейленштраль, а графиня фон Гольдауген. Два года назад я вышла за вашего соседа, графа Гольдаугена... - Не слыхал... Скажите, какие новости! За графа... Я его не знаю... Он красив? - Нет... - Странно... Вы любительница красивых мужчин, насколько я вас знаю. Любили вы меня потому, что я, как говорят, был чертовски красив. А он - молод, богат? - Ему под сорок... Он очень богах... - Счастливы, разумеется? - Нисколько. Я тоже вышла замуж за миллион. Двухлетний опыт показал мне, что я сделала страшную ошибку. Счастье не в миллионе, как оказалось... Я теперь занимаюсь только тем, что изобретаю способ, как бы удрать от миллиона! Графиня засмеялась, и ее взгляд на некоторое время остановился на темнеющем небе. Помолчав немного, она со смехом продолжала: - Значит, мы с вами теперь поменялись ролями, барон. Я теперь ненавижу то, что прежде любила, а вы - наоборот... Как, однако, странно меняются обстоятельства на этом скучном свете! - Вы хотите бежать миллиона для счастья, а я ищу миллион не для того, чтобы записаться в счастливчики... Цели, как видите, разные... - Вам решительно ничего не известно о моей новой жизни? - Ничего... - Значит, толки ходят не особенно сильные... Я затеяла развод со своим мужем... - Затея веселая... А живете - у него теперь? - Ну, да... Странно немножко, это правда... Но мы, во избежание лишних сплетен, уедем друг от друга только тогда, когда наш разрыв окрасится в казенный сургуч... Я улечу отсюда, когда я буду официально свободна... Впрочем, всё это вам неинтересно... Я так обрадовалась встрече со старым знакомым и... другом, что готова бессовестно выболтать все свои тайны и не тайны... Поговорим о вас лучше... Вы как живете? - Как видите. Живу где придется... - Науки бросили? Совершенно? - Бросил и, но всей вероятности, совершенно... - И совесть ученого человека покойна? - Ну... Наука во мне потеряла немного больше нуля... Невелика потеря... Графиня пожала плечами и покачала головой. - Вы, Зайниц, оправдываетесь, как школьники, - сказала она. - Немного больше нуля... Молодые ученые не имеют настоящего, у них есть будущее. Кто знает: быть может, если бы вы продолжали ваши занятия науками, то вы были бы для науки в тысячу раз больше нуля! - Вы неправильно выражаетесь, - засмеялся фон Зайниц, - нуль, помноженный на тысячу, равен нулю. - Вы окончательно разорены? - спросила графиня, как бы не слушая фон Зайница. - Окончательно. У вас есть с собой деньги? - Немного есть. А что? - Отдайте мне их. Графиня быстро вынула из кармана маленький портмоне и подала его Артуру. Артур высыпал деньги себе в кулак, а портмоне подал графине. - Merci, - сказал он. - Беру взаймы. Отдам на другой день после свадьбы. Вы удивляетесь? Какие у вас удивленные глаза! Я не только прошу и беру, но даже еще жалею, что в вашем портмоне было так мало. Графиня посмотрела в его глаза и подумала: "Он лжет". - Я нисколько не удивляюсь, - сказала она. - Что странного и удивительного в том, что Артур фон Зайниц занимает немного денег у своего друга? Это дело житейское, обыкновенное... - А кто вам сказал, что вы мой друг? - Вы странны... Прощайте! С вами тяжело говорить. Графиня кивнула головой, подняла хлыст и помчалась по просеке. Глава IV Когда она проехала всю просеку и выехала в поле, было уже темно... Город, горы были еще видны, но потеряли свои очертания. Бродящие люди и лошади имели вид силуэтов самой неопределенной формы. Кое-где зажглись огни. Графиня остановилась возле шалаша, построенного из камыша и соломы на одном из гольдаугенских огородов. Гольдаугены для своих огородов арендовали часть городской земли с незапамятных времен. Арендовали ради тщеславия. "Чем меньше вокруг моей земли чужих владений, - сказал когда-то один из Гольдаугенов, - тем более у меня причин держать высоко голову". У шалаша стояли огородник и его сын. Увидев мчавшуюся к ним графиню, они сняли шапки. - Здравствуйте, старый Фриц и молодой Фриц! - обратилась графиня к огороднику и его сыну. - Очень рада, что застаю вас здесь. Если мне когда-нибудь скажут, что вы плохо исполняете свои обязанности, я буду иметь основание не поверить. - Мы всегда находимся при своих обязанностях, - сказал старый Фриц, вытянувшись в струнку. - Ни на шаг не отходим от огорода. Но если, ваше сиятельство, господину управляющему или его холопам не понравится почему-либо моя рожа, то меня прогонят без ведома вашего сиятельства. Мы люди маленькие, и ради нас едва ли кто-нибудь станет беспокоить ваше сиятельство... - Ты думаешь, Фриц? Нет, ты сильно ошибаешься... Я знаю всех наших слуг и, поверь, умею различить, кто хорош, кто плох, кого рассчитали. Я знаю, например, что старый Фриц порядочный слуга, и знаю, что молодой Фриц лентяй и зимой у пастора украл перчатки и трость... Мне всё известно. - Вам известно, что у бедного пастора украли перчатки и трость, а неизвестно... Старый Фриц замолчал и усмехнулся. - Что неизвестно? - спросила графиня. - Вашему сиятельству неизвестно, что собаки камердинера его сиятельства графа три недели назад искусали мою дочь и жену? Вашему сиятельству неизвестно, несмотря на то что вся деревня из кожи вон лезла, чтобы сделать это известиям. Собаки камердинера терпеть не могут простой одежды и рвут всякого, одетого по-мужицки. Господину камердинеру доставляет это удовольствие. Еще бы! Собаки валят женщину на землю, рвут ее одежду и... нагое тело, ваше сиятельство... Господин камердинер большой любитель бабьего мяса! - Хорошо, хорошо... Ну, что ж ты хочешь?.. Этого я не знаю... - Моя жена больна, а дочь стыдится показаться на улицу, потому что мужчины, по милости собак, видели ее в костюме Евы. - Хорошо, хорошо... Разберу. Мне нужно вас спросить об одной вещи. Вы не видели сегодня по дороге к городу музыкантов, толстого старика и молодую девушку с арфой? Не проходили мимо? - Не видел, ваше сиятельство! - сказал старый Фриц. - Может быть, проходили, а может быть, и не проходили. Много всякого народа проходит. Всех не увидишь и не запомнишь... Графиня задумалась и впилась глазами в темную даль. - Это не они? - спросила она, указав хлыстом на два черневшиеся вдали человеческие силуэта. - То оба мужчины, - сказал молодой Фриц. - Очень возможно, что они остановились ночевать в деревне, - сказала графиня. - Они будут проходить здесь завтра в таком случае... Если вы их увидите, то немедленно пришлите их ко мне. - Слушаю, - сказал старый Фриц. - Толстый старик и молодая девушка. Понимаю. А на что они вам, ваше сиятельство? Вероятно, украли что-нибудь? - Почему же непременно украли? - Да так, ваше сиятельство. В графстве Гольдауген только и занимаются тем, что воров ищут. Мода такая. В графстве Гольдауген воруют только главные, а ворами считаются все. - Вот как! Гм... Завтра можешь искать себе другое место. Чтобы завтра в этом графстве не было ни одного Фрица! Сказав это, графиня повернула лошадь и поскакала назад к просеке. - Как она красива! - сказал молодой Фриц. - Как хороша! - Да, очень красива, - сказал старый Фриц. - Но нам какое до этого дело? - Чрезвычайно хороша! Клянусь тебе истинным богом, отец, что не я уворовал у пастора перчатки и трость! Я никогда не был вором! Если я лгу тебе, то пусть я ослепну сию же секунду. Меня оклеветали ни за что ни про что... И она поверила этой клевете! Подлые люди! Молодой Фриц помолчал и продолжал: - Но пусть же недаром клевещут эти подлые люди! Пусть недаром смеются они над нами... Я уворую. Когда она говорила с тобой, а я глядел на ее красивое лицо, я дал себе честное слово уворовать... И я украду! Я украду у графа Гольдаугена то, чего не суметь уворовать ни одному из его управляющих. И я сдержу честное слово. Молодой Фриц сел и задумался. Новые, в высшей степени сладкие, не крестьянские, а бальзаковские мечты охватили его мозг и сердце. Грандиознейший воздушный замок в несколько минут был построен его разгоревшимся юношеским воображением... То, что час назад показалось бы ему безумным, несбыточным, и моментально было бы изгнано из головы, как нечто детски-сказочное, - теперь вдруг приняло образ задачи, которую явилось настоящее желание решить во что бы то ни стало. Воздушный замок понадобилось вдруг обратить в более прочный... Когда у молодого Фрица закружилась его разгоряченная мечтами голова, он вскочил, протер пальцами глаза и с хохотом закричал отцу: - Наверное украду! Пусть тогда обыскивают! _____ Графиня ехала домой. На пути попался ей навстречу барон фон Зайниц, который всё еще шел обедать. - Мы, полагаю, еще увидимся? - крикнула ему графиня. - Если хотите, то да. - Мы найдем, о чем нам говорить. При той скуке, которую я теперь переживаю, вы для меня находка. Мне пришла в голову одна маленькая идейка. Не хотите ли отпраздновать вместе со мной день вашего рождения, который будет в четверг на будущей неделе? Видите, как я еще помню вас? Я не забыла даже день вашего рождения... Хотите? - Извольте... - Нам нужно будет сойтись где-нибудь... Вот что... Вам знакомо то место, где стоит "Бронзовый олень"? - Да. - Там нам никто не помешает вспомнить старину. Быть там в семь часов вечера. - Вино мое. - Отлично. Adieu! Кстати, барон. Будем вперед беседовать на французском языке. Я не забыла, что вы не любите немецкого. А насчет "шарлатана" и умных людей - подумайте. Adieu! Графиня ударила по лошади и через минуту исчезла в темнеющем всё больше и больше лесном воздухе. Баронесса Тереза фон Гейленштраль была тем "чистым, неземным существом", на котором впервые отдохнули глаза и чувства Артура после отвратительной парижской жизни. Артур сделал слишком резкий поворот от разгула к труду благодаря не одному только уважению к науке: этому повороту много способствовала и баронесса. Без нее не было бы полного обновления. По приезде из Парижа в Вену Артур зажил отшельником. В одиночестве он мечтал об успокоивающем труде, проклинал этот свет с его людьми и, сам того не желая, вздыхал... о парижских кокотках. Неизвестно, чем бы кончилось это одиночество, если бы Артуру, вскоре после своего приезда, не пришлось попасть в число постоянных посетителей дома баронов Гейленштраль. В бытность Артура в Вене дом Гейленштралей мог посещать всякий желающий. Собственно говоря, никого они и не приглашали, а ходили к ним все любители ходить в дома великих мира сего без приглашений, если только двери не заперты. В последние годы дом этот напоминал благочестивого человека, который, узнав о приближении своей смерти, махнул на всё рукой и пустился во все тяжкие, чтобы хотя денек пожить по-человечески. Бароны Гейленштрали, истаскавшиеся и разорившиеся, ищущие спасения и не находящие его, предчувствуя предсмертную агонию, махнули на всё рукой и потеряли всякую способность обращать на что-либо внимание. Всё было забыто, кроме приближающегося ужасного финала. Ужас пред приближающеюся развязкой был с успехом заглушаем вином, любовью и мечтами. Гейленштрали еще мечтали о возможности спасения. Спасение, они думали, было в руках Терезы, которая может выйти за очень богатого человека и замужеством поправить плохие дела своей семьи. Но и эта надежда была только мечтой. Тереза была в ссоре с отцом и клялась, что она, выйдя замуж за богатого человека, не даст своим родственникам ни гроша. Гейленштрали махнули рукой и начали доедать то, что еще не было съедено. Доедали они не просто, а отчаянно, торжественно, с шумом и треском, точно раньше никогда не едали. Двери их дома отперлись сами собой, и в них хлынула полуголодная толпа пожирателей объедков. Пожиратели явились в образе разорившихся аристократов, писателей, художников, артистов, музыкантов, с их великолепными костюмами, эффектными лицами, тонкими запахами, замечательными инструментами и голодными желудками. Пожиратели мигом завладели домом баронов, и Гейленштрали, беднеющие и жаждущие спасения, вдруг увидели себя на высоте меценатства. Дом их украсился кулисами, картинами, редкими акварелями. Квартал по вечерам оглашался звуками симфоний, ноктюрнов, вальсов и полек. Музыкально-литературные вечера, на которых играли и читали, приобрели себе известность, а за известностью и массу посетителей из всех слоев общества. На всех этих вечерах и спектаклях присутствовала и Тереза. Красивая, точно из мрамора высеченная, вся в черном, она слонялась в пестрой толпе пожирателей, от одного артиста к другому, всеми силами стараясь отделаться от своей томительной скуки. Люди, которые составляли толпу, были для нее новы. Они заинтересовывали ее. От скуки она принялась за их изучение. Она впивалась глазами в эффектные лица, слушала, говорила, читала сочинения в подносимых ей рукописях и путем долгого изучения пришла только к одному заключению: между ними есть порядочные малые, есть и шарлатаны. Это заключение было единственным результатом ее изучения. Не обладающая более тонким анализом, она не сумела отделить порядочных малых от шарлатанов. Она приблизила к себе некоторых, но и между этими некоторыми было много и светлых личностей, были и шарлатаны. В числе избранных находился и фон Зайниц. Попал он в дом Гейленштралей нечаянно. Его затащил туда один приятель-автор, желавший показать ему свою комедию, которая давалась на сцене баронов. Вскоре, не довольствуясь спектаклями и литературными вечерами, он начал посещать дом Гейленштралей и днем. Тереза, ездившая по вечерам верхом обыкновенно в сопровождении грума, вскоре начала делать свои вечерние прогулки в сообществе Артура. Каждый вечер Артур с увлечением рассказывал ей о том, что сделал он в истекший день, что прочитал, что написал. За отчетом следовали неизбежные мечты, надежды, предположения. Тереза слушала его и сама говорила. Она так и сыпала фамилиями известных ученых, которых она знала... понаслышке, от Артура. Они стали друзьями. Говорят, что от дружбы до любви один лишь шаг. Артур не думал о любви. Ему достаточно было только одного общества умной, свежей женщины. О любви заговорил он лишь тогда, когда Тереза в одну из вечерних прогулок призналась ему, что любит его... Она первая заговорила о любви. После этого признания потекли дни, которые, как говорят, бывают раз только в жизни. Никогда в другое время не был так счастлив и доволен жизнью Артур, как в эти дни, проведенные с любимой женщиной. Это счастье, однако, тянулось недолго. Оно было разрушено Терезой. Когда он потребовал от любимой и несомненно любящей девушки, чтобы она стала его женой, баронессой и "докторшей" фон Зайниц, она отказала ему наотрез. "Я не могу выйти за вас замуж, - писала она ему. - Вы бедны, и я бедна. Бедность уже отравила одну половину моей жизни. Не отравить ли мне и другую? Вы мужчина, а мужчинам не так понятны все ужасы нищеты, как женщинам. Нищая женщина - самое несчастное существо... Вы, Артур, напрасно заговорили о замужестве... Вы этим самым вызываете на объяснения, которые не могут пройти бесследно для наших теперешних отношений. Прекратим же эти тяжелые объяснения и будем жить по-прежнему". Артур в клочки изорвал это письмо и написал ответ, в котором призывал на голову Терезы громы небесные. Он погорячился и написал "неземному существу" огромнейшее письмо, в котором проклинал "дух времени" и воспитание... Трогательные письма, которые потом присылались в оправдание отказа, не читались и бросались в печь. Артур до того возненавидел Терезу, что всё, напоминающее ему ее, потеряло в его глазах всякую цену. Он возненавидел всё величественное, строгое, гордое и всей душой привязался ко всему мизерному, забитому, бедному... Идя обедать, Артур припомнил всё это... Ему смешон был теперь его трактат "о духе времени", но старинная ненависть зашевелилась в нем. Он не успел еще расстаться с этою ненавистью. В четверг, в день своего рождения, Артур вспомнил обещание, данное Терезе, пообедать с нею вместе: он отправился к "Бронзовому оленю". Так называлась маленькая поляна, на которой был убит когда-то королем олень с шерстью бронзового цвета. Другие же говорят, что здесь во время оно стояла статуя "Охоты" - олень, вылитый из бронзы, заменявший собой Диану. Говорят, что король, по приказанию которого ставилась эта статуя, был целомудрен и на статуи классических женщин смотрел с отвращением. Когда Артур пришел на поляну, Тереза уже была там. Она нетерпеливо шагала по траве и хлыстом сбивала головки цветов. Лошадь ее была привязана в стороне к дереву и лениво ела траву. - Хорошо же вы принимаете своих гостей! - сказала графиня, идя навстречу Артуру. - Хорош вы хозяин! Вы гуляете, а гостья ожидает вас уже более часа... - Я ходил за вином, - оправдался Артур. - Прошу садиться! Нам с вами не впервые приходится сидеть на траве. Помните былое время? Графиня и Артур сели на траву и принялись вспоминать былое... Они вспоминали, но не касались ни любви, ни разрыва... Разговор вертелся около венского житья-бытья, дома Гейленштралей, артистов, вечерних прогулок... Барон говорил и пил. Графиня отказалась от вина. Выпив бутылку, Артур слегка опьянел; он начал хохотать, острить, говорить колкости. - Вы чем теперь питаетесь? - спросил он между прочим. - Чем? Гм... Известно чем... Гольдаугены не бедны... - Вы едите и пьете, значит, графское? - Не понимаю, для чего эти вопросы?! - Но умоляю вас, ответьте, Тереза. Вы графское едите и пьете? - Ну да!.. - Странно. Вы терпеть не можете графа и в то же время живете у него на хлебах... Ха-ха-ха... Каково? Каковы, чёрт возьми, правила? Меня ваши мудрые люди считают шарлатаном; какого же они мнения о вас? Ха-ха-ха! По лицу графини пробежала туча. - Не пейте больше, барон, - сказала она строго. - Вы делаетесь пьяны и начинаете говорить дерзости. Бы знаете, что обстоятельства заставляют меня жить еще у Гольдаугена. - Какие обстоятельства? Боязнь злых языков? Стара песня! А скажите мне, пожалуйста, графиня, сколько обязуется давать вам ежегодно граф после развода? - Ничего... - А зачем вы говорите неправду? Да вы не сердитесь... Я по-дружески. Не теребите хлыста. Он не виноват. Ба! Барон ударил себя по лбу и приподнялся. - Позвольте... Как же это я раньше-то не обратил внимания? - Что такое? Глаза барона забегали. Они перебегали с лица графини на хлыст, с хлыста на ее лицо. Он нервно задвигался. - Как же это я раньше не вспомнил! - забормотал он. - Так это вы изволили угостить старого толстяка и мою девочку в тюльпане? Графиня сделала большие глаза и пожала плечами. - В тюльпане... Толстяка... Что вы бормочете, фон Зайниц? Вы стали заговариваться. Пить не нужно! - Драться не нужно, милостивая государыня! Барон побледнел и ударил себя кулаком по груди. - Драться не нужно, чтобы чёрт вас взял с вашими аристократическими замашками! Слышите? Графиня вскочила. Ее глаза расширились и заблистали гневом. - Не забывайтесь, барон! - сказала она. - Не угодно ли вам взять вашего чёрта обратно? Я не понимаю вас! - Не угодно! К чёрту! Не думаете ли еще отказаться от вашего низкого поступка? Глаза графини сделались еще больше. Она не понимала. - Какого поступка? От чего мне отказываться? Я не понимаю вас, барон! - А кто во дворе графа Гольдаугена вот этим самым хлыстом ударил по лицу старого скрипача? Кто повалил его под ноги вот этой самой лошади? Мне назвали графиню Гольдауген, а графиня Гольдауген только одна? Яркий, как зарево пожара, румянец выступил на лице графини. Начиная от висков, он разлился до самого кружевного воротничка. Графиня страшно смутилась. Она закашлялась. - Я не понимаю вас, - забормотала она... - Какого скрипача? Что вы... болтаете? Образумьтесь, барон! - Полноте! К чему лгать? В былые годы вы умели лгать, но не ради таких мелочей! За что вы его ударили? - Кого? Про кого вы говорите? Голос графини был тих и дрожал. Глаза бегали, точно пойманные мыши. Ей было ужасно стыдно. А барон опять уже полулежал на траве, упорно глядя в ее прекрасные глаза и злобно, пьяно ухмыляясь. Губы его подергивались нехорошей улыбкой.
Никто не решился оставить свой комментарий.
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.
avatar